Пристанище потерянных душ

      Роберт всегда говорил, что от пробежки становится легче.       Он заставлял маленькую Гермиону с хмурым недовольным видом надевать спортивный костюм, завязывал ей шнурки на кроссовках и по-доброму взлохмачивал волосы, с грустной улыбкой наблюдая за её насупленными бровями. Нет, даже не грустной — тёплой. Такие улыбки согревают, становятся похожими на собственное солнце, запечатанное в семейных фотографиях и расщепленное на тысячи крохотных частиц в воспоминании. Такая улыбка бывает только у любящих отцов.       А Роберт, без сомнения, её любил.       Недовольно посапывая, она ухватывалась за его большую морщинистую руку, чувствуя, как грубоватые мозолистые пальцы её успокаивающе сжимают.       Солнце тогда ласково целовало щёки, слепило глаза, мягко обволакивало старые пыльные окна дома. Мама же солнце ненавидела: она всегда закрывала занавески в своей комнате так плотно, что Гермиона иногда боялась туда заходить — ощущение, будто ты провалился в кроличью нору и тебя вот-вот съест Красная Королева, не проходило, наоборот — лишь усиливалось, когда темноту рассекало злобное хриплое «выйди».       Поэтому утро выходных Гермиона предпочитала проводить в медвежьих объятиях Роберта на природе, даже если единственное, что ей хотелось, так это завернуться в одеяло с феями и лениво прислушиваться к звучащим сказкам, а не к пениям птиц.       И тем не менее она никогда не жалела.       Она ещё мгновение скользит сонными глазами по во всю спящим соседкам, прежде чем едва слышно вздыхает и со скрипом встаёт с кровати.       Новый день заявил свои права.

***

      Папа всегда говорил, что от пробежки становится легче.       И он, судя по всему, нагло врал.       Уже спустя несколько метров Гермиона чувствует себя так, будто она пробежала минимум пять марафонов, а сверху ещё пробежалась на велотренажёре с максимальной скоростью, настолько физическая нагрузка кажется ей непривычной. Каждые пять минут она переходит на шаг, и это неприятное открытие заставляет её недовольно поджать губы и потуже затянуть хвост. Мерлин её раздери, Грейнджер явно недооценивала квиддич…       Пробежка, чья граница тесно прилегает к мёртвой территории Запретного Леса, вовсе не вызывает успокаивающего эффекта, на который рассчитывала Гермиона. Скорее даже наоборот — чем чаще она скашивает взгляд на тёмные, лысые и ломкие ветки деревьев, тем сильнее нехорошее предчувствие скапливается в ней, словно заполняющийся до верхов сосуд.       Все полученные клочки информации скапливаются в одно сплошное нечто, атакуя черепную коробку, и теперь обычное переставление ног обретает красноречивое название «мозговой штурм».       Она просто не может.       Не может остановиться думать о произошедшем.       — Решили повторить судьбу своей однокурсницы, мисс Грейнджер? — доносится издевательский тон. — Только предупредите, когда будете наступать, я отойду подальше. Не хочу, чтобы меня в случае всего как-то связали с вашей смертью.       Гермиона едва не спотыкается и не ударяет лицом в грязь.       — Вы только сегодня научились ходить? — знакомая усмешка разрезает худое, бледное лицо. — Мне стоит добавить пять очков Гриффиндору?       — И вам доброе утро, профессор Блэк, — сухо произносит Грейнджер. Она присаживается и слегка трясущимися руками пытается завязать шнурки, пока взгляд Беллатрикс, похожий на серную кислоту, прожигает в ней дыру. — Вижу, у вас просто прекрасное настроение.       Ответом ей служит небрежное хмыканье.       — Если бы не ты, пришедшая сюда в семь утра поглазеть на Чёрное озеро, то, возможно, день сложился бы ещё лучше.       Гермиона предпочитает хранить гордое, висящее на последней тонкой нити терпения, молчание — ни к чему ей ссориться с Блэк именно сейчас, да и сил, откровенно говоря, у неё тоже нет.       Судя по паутине морщин в уголках глаз напротив, Блэк тоже заметно устала. Она может бросаться колкостями сколько угодно, стараясь попасть в цель, но следы бессонной ночи отпечатываются на ней так же видимо, как и на Гермионе. Кровь у них разная, но потребности тела одинаковые.       Пока Блэк не упоминает наличие Чёрного озера прямо у неё под носом, Грейнджер не обращает внимания. Она бегала, не задумываясь о конкретном маршруте, но он в конечном итоге привёл её к ровной водной глади, бесшумно бьющейся о берег.       И к профессору Блэк.       На несколько минут воцаряется ледяная, пустынная тишина: Грейнджер стоит, в смятении пялясь то на озеро, то на Беллатрикс, не зная, стоит ли ей разрушать воцарившуюся идиллию хрустом листьев под подошвой. В конце концов она просто становится рядом за ней, разделяя тот крохотный клочок… спокойствия. Спокойствия, на секунду разлившегося между ними. Да, возможно дело в усталости, поселившейся в воздухе, или в тяжёлых тревожных мыслях, оседающих камнями на плечах, но…       Но прямо сейчас ничего из этого не имеет значения.       В ноздри ударяет яркий насыщенный запах табака: Гермиона невольно кривится, морща нос, настолько он кажется ей неприятным, но от Беллатрикс, разумеется, не отходит. Слишком сильно это патологическое желание пустить в землю корни, лишь бы остаться здесь, в этом моменте, подольше.       — Можно мне одну? — подаёт голос Гермиона. Её просьба походит на писк, когда Блэк поворачивает голову в её сторону и вопросительно вздёргивает густую чёрную бровь. — Пожалуйста.       — Ты же не куришь, — скорее, утверждает, чем спрашивает женщина, подозрительно сощурившись. — Зачем?       — Хочу попробовать, — Грейнджер ляпает самое первое, что приходит в голову. — Вдруг понравится.       Беллатрикс смотрит на неё с таким скепсисом, что жар пламенем охватывает кожу.       Блэк ещё молчит несколько секунд, заставляя воздух плавиться от неловкости, чтобы в конечном итоге непринуждённо хмыкнуть.       — Ладно.       Она даже отводит взгляд, когда новая сигарета невербально вылетает из пачки, прилетая Гермионе едва ли не прямо в руки. Последняя засовывает её в рот, изо всех сил стараясь не погнуть плотно сцепленными зубами фильтр, и, руководствуясь, очевидно, желанием не опозорить себя окончательно, невербально подпаливает кончик с максимальной сосредоточенностью на лице.       Профессор Блэк насмешливо скашивает на неё взгляд.       Грейнджер помнит, что самую первую затяжку не следует делать глубокой, но даже это не уберегает её от хриплого кашля при первом вдохе. Терпкий никотиновый дым саднит в горле под пренебрежительное цоканье языка рядом.       Мерлин их всех раздери…       Больше никто ничего говорит. Гермиона откашливается, отхаркивая дым, а Беллатрикс продолжает курить, методично выпуская кольца дыма. У неё даже чёртовы кольца дыма выходят просто идеальной формы.       Так они и продолжают стоять: Грейнджер, жадно глотающая свежий воздух, и необыкновенно хмурая Блэк, пустым взглядом смотрящая вдаль.       — Зачем ты в это лезешь?       Грубый голос женщины походит на отрезвляющую пощёчину.       — Во что именно?       — Ты знаешь.       — Нет, — сглотнув, упрямо произносит Гермиона. Ей слишком страшно смотреть на профессора, поэтому она просто пожирает глазами спокойную водную гладь. — Не знаю.       — Прекрати строить из себя идиотку, — рявкает Беллатрикс. — Тебе это не идёт.       — Но я не понимаю…       — Если ты думаешь, что твои посиделки в библиотеке с тонной книг не по теме являются чем-то невероятно загадочным и таинственным, то ты ошибаешься, — резкость в её голосе едва не заставляет Гермиону отшатнуться. — Хватит играть в аврора, Грейнджер.       Беллатрикс поворачивается к ней лицом так резко, что она едва не задыхается от волнения. Все внутренности словно кто-то резко сжимает в кулак, намереваясь вот-вот вырвать.       — Таких обычно убивают самыми первыми.       Гермиона врастает в землю.       Это угроза? Серьёзно?       Угроза за то, что она хочет знать, что именно убивает её однокурсников?       Да что она себе позволяет вообще? Кто она такая, чтобы ей указывать? Не ей говорить об опасности, когда совсем недавно она швырялась в неё Непростительными, намереваясь стереть с лица земли. Она не имеет права сейчас стоять на этом долбаном берегу, выдыхать табачный дым ей в лицо и говорить, чтобы она держалась от этого дерьма подальше. Она сумасшедшая. Просто сумасшедшая. Отбитая на голову.       Гермиона замолкает, невольно делая затяжку. Пальцы, держащие сигарету, дрожат, но Грейнджер отчаянно хочется верить, что это от холода. Неожиданной физической нагрузки.       Не от профессора Блэка.       — Так вот о чём вы, — звучит сиплый голос. — А я думала, что о наших отношениях.       Ей хочется несуществующей магией материализовать пистолет в кармане и прямо сейчас выстрелить себе в висок.       Блэк смотрит на неё несколько долгих, протяжных секунд, тянущихся как свежеиспечённый сыр. Кажется, она о чём-то глубоко задумалась и пропустила эту совершенно глупую, неуместную фразу, слетевшую с губ напротив. Гермиона же продолжает трястись, как херов кролик, которого вот-вот сожрёт змея.       А потом прищуривается с таким видом, будто вот-вот забавы ради пульнёт в Грейнджер каким-нибудь сглазом.       — Каких ещё нахрен отношениях, Грейнджер?       — Между профессором и студентом.       Пауза.       — И неприлично использовать мат в речи, профессор.       Беллатрикс фыркает.       — Да мне насрать, если честно. Ты куришь мою сигарету, — она снова выдыхает дым в воздух, возвращаясь взглядом к озеру. — И куришь откровенно нелепо. Вот это неприлично.       — Ещё три таких и у меня будут идентичные кольца, — произносит Гермиона. Блэк цинично хмыкает.       — Знаешь, в чём шутка, Грейнджер?       — Вы никогда не шутите. Очевидно, что нет.       Женщина закатывает глаза к небу.       — Мерлин тебя раздери, мало того, что ты грязнокровка, — стряхивает пепел, — так ещё и ужасная зануда. Как с тобой вообще кто-то до сих пор общается?       Почему-то от этих слов становится неожиданно обидно.       И много этих твоих… волшебников с тобой захотят общаться, Гермиона? Ты же не одна из них.       Грейнджер оборонительно скрещивает руки на груди.       — Как видите, общаются. — Она вздёргивает подбородок, стараясь отвлечься от неприятных эмоций разглядыванием тёмных макушек деревьев. Раскалённая игла возмущения пронзает грудь. — Кажется, вы говорили о какой-то шутке, профессор.       — О, теперь нет. — Она усмехается с таким самодовольным видом, что мурашки проносятся по позвоночнику. — Очевидно, я нажала на больную мозоль, мисс Грейнджер.       Кощунственное удовольствие в её голосе настолько велико, что Гермионе хочется выбросить чертову сигарету прямо в озеро.       — Что, — она чувствует, как горячий шёпот Беллатрикс становится ближе. — Боишься, что рано или поздно все твои подружки тебя бросят? Знаешь, я бы их не осуждала, — она говорит это с такой пренебрежительностью, что Грейнджер инстинктивно хочется сжаться, как ёж. — В свои шестнадцать я бы тоже предпочла пойти на вечеринку, вместо того чтобы обсуждать с грязнокровкой теории несуществующего заговора.       — Моим друзьям плевать на статус крови, — звучит убеждённый тон.       — Конечно, — театрально соглашается Блэк, опуская острый подбородок на её плечо. — Именно поэтому они все чистокровные. Паркинсон, — облизывает губы, — Уизли. Кто там у тебя ещё?       Гермиона резко поворачивает голову, встречаясь с ней глазами. У Блэк глаза цвета нефти — такие же глубоко тёмные и ядовитые, впивающиеся в её лицо с нечеловеческой жадностью.       — Вы.       Она выдыхает эти две буквы с такой быстротой, что сама каменеет от удивления. Это что-то на уровне рефлекса. Инстинкта.       Ненормального инстинкта.       Беллатрикс медленно от неё отстраняется, словно ни капли не удивлена её ответом.       — Ты дошла до фильтра, Грейнджер. Пора остановиться.       Гермиона, словно в замедленной съёмке, переводит взгляд на тлеющую сигарету в руках. Да, пора остановиться.       Не только с сигаретой.       И, похоже, Блэк это понимает, раз уходит до того, как Гермиона успевает что-то крикнуть ей вслед.

***

      — Сколько можно сидеть и просто в тупую штурмовать библиотеку?! Гермиона, — громко восклицает Джинни, — это твои лучшие годы!       Грейнджер отлипает от эссе по Трансфигурации также болезненно, как отрывают пластырь с повреждённого участка кожи. Из-за случившегося утром она чувствует себя так, словно содержимое головы превратилось в вату. Или желе. Или кисель. Вязкий, противный кисель, не способный функционировать.       — Джинни, — глухо отзывается Гермиона, — ты когда-то хотела прекратить со мной общение?       Воцаряется неудобное молчание.       На удивление, Грейнджер не нервничает: просто сидит, застыв в одной позе, как статуя, и невозмутимо ждёт ответа. Блэк высосала из неё все соки, слизала со дна все капельки эмоций, выпотрошила её, как мягкую игрушку у детской кровати. Поэтому она просто ждёт.       Джинни с негромким звуком усаживается с ней рядом.       — Что случилось?       — Ты не ответила на мой вопрос, — облизывает губы. — Ты хотела прекратить со мной общение?       Джинни отшатывается от неё, как от прокажённой.       — Боже, да ты серьёзно, — шумно выдыхает Уизли. — Брось, Гермиона, конечно же, нет! — Она осторожно кладёт руку на её плечо, слегка приобнимая. — Максимум когда ты слишком дотошно решала ту задачу по Астрономии на третьем курсе. Ты прости, конечно, но тогда уж совсем резня была…       — Я скучная? — вновь задаёт вопрос Гермиона.       — Да что с тобой сегодня такое? — Джинни отстраняется от неё, внимательно вглядываясь в сведённые на переносице брови. — Блэк опять сказала какую-то гадость?       — Почему ты не можешь просто отвечать на вопросы? — разозленно произносит Грейнджер, разворачиваясь к ней лицом. — Неужели это так сложно?       — Я не учебник, чтобы чётко и последовательно отвечать на все твои вопросы, — кривится Джинни. — Успокойся уже.       — Я скучная?       — Тебя заело?       — Да почему ты, чёрт возьми, просто не можешь ответить?! — резко вскрикивает Гермиона, вставая из-за стола. Стул шумно отлетает назад, пока она стоит, тяжело дыша, и упирается яростным взглядом в ошарашенно смотрящую на неё Джинни.       Все в библиотеке заинтересованно оборачиваются.       — Умойся ледяной водой, Гермиона, а потом разговаривай со мной в таком тоне.       Воздух звенит от напряжения, когда Уизли бросает эту фразу. Он продолжает звенеть будто протяжное эхо, тянущееся ниткой по несуществующим коридорам между стеллажами. Джинни поднимается со своего места, забирает свою джинсовку, не глядя на окаменевшую подругу. Идёт к дверям библиотеки. Словно ничего не произошло.       Просто встаёт и уходит. Как и всегда. Как обычно. Все, мать его, уходят.       — Да пошла ты, — шепчет Грейнджер, присаживаясь на её место. — Гребаная предательница. И ты меня бросила, — она неслышно выдыхает, концентрируясь на горящей свече на столе.       Все рано или поздно меня бросают.

***

      Вечер тёк медленно, как стекает воск с одинокой толстой свечи, одной из тех, что, подобно звёздам, рассыпаны по Большому Залу и никогда не заканчиваются.       Гриффиндорская гостиная душит, и Гермиона даже не может понять, чем именно: то ли смехом Джинни, беседующей с одной сокурсницей, то ли безмозглыми разговорами о скорейшем матче по квиддичу, то ли горой пергаментов с домашними заданиями, которые приводят её в моральный упадок только своим количеством. Окружающее походит на огромную, тяжёлую бетонную плиту, лежащую на груди, и которая вот-вот её утянет под землю.       Воспоминания сегодняшнего утра по-прежнему взрываются калейдоскопом перед глазами. Гермиона устала. Устала пытаться что-то понять, устала пытаться достучаться до Блэк, настроение которой слишком болезненно напоминает крутые повороты на американских горках — тоже вызывает лёгкую тошноту. Она хочет сказать, что устала в одиночку разбираться с этим дерьмом: что с тем, которое у неё в голове, что с тем, что в буквальном смысле пожирает студентов. Но всем плевать — и это бьёт похлеще хлыста.       Их беспечность, материализовавшаяся в гриффиндорской гостиной, похожа на слепоту. Полную. Грейнджер чувствует себя идиоткой, той самой героиней из фильма ужастиков, которая с самого начала заметила какую-то странность, сигнализирующую об опасности, и носится с ней, как курица с яйцом, в надежде образумить других. Это утомляет. Иссушает до дна, если есть вообще что после Блэк.       Может, ей действительно показалось? Существует же вероятность, что Макгонагалл права: не было никаких змей, ей всё привиделось от усталости, а избил её просто обычный школьный хулиган, которому она чем-то насолила? И всё это — плод её больной, воспалённой головы, что изо всех старается придать ей большую значимость?       Гермиона неслышно хмыкает себе под нос, перебирая страницы.       Может и к чёрту эти страницы?       Всё тело неприятно затекло, поэтому Грейнджер невольно распрямляет плечи, на секунду прикрыв веки. И правда, стоит сходить прогуляться. Мысли напоминают слизь, веки слипаются между собой. Зимний воздух поможет взбодриться, так ведь? Остудит раскалённый спутанный комок внутри черепной коробки.       Гермиона медленно встаёт со своего места, складывая пергаменты в сумку. Никто не обращает на неё внимание: так, кидает косые взгляды, скорее, из-за того, что она теперь загораживает обзор на камин, а не из-за какого-то несуществующего эфемерного интереса. Обычное дело — зануда Грейнджер идёт в свою комнату со стопкой книг, потому что ужасные негодяи, нарушающие школьные правила, мешают ей делать домашку.       Она со скрипом поднимается по лестнице, намереваясь пренебрежительно вывалить все свои недописанные эссе на кровать. И свалить. Свалить в семь часов вечера, в то время как мир вне знакомых стен уже поглотила ночная тьма, а Запретный лес действительно становится запретным.       Пока она переодевается, машинально кидает взгляд в окно: ночь напоминает ей огромный, чёрный шерстяной ковёр. Или одеяло. Глупое сравнение, наверное.       До тех пор, пока оно не накрывает тебя с головой.       Путь обратно занимает считанные секунды, и на этот раз её спешка и отсутствие книг в ближайшем радиусе одного метра заставляет Лаванду Браун на неё неприязненно покоситься.       — Куда это ты собралась, Грейнджер?       — Уводить твоего Бон-Бона.       Симус прыскает прямо в стакан со сливочным пивом.       — Как остроумно, — язвит Лаванда ей вслед.       Как только Гермиона оказывается в коридоре, то уже хочется поёжиться. Мороз врезается в тело острыми шипами, заставляя неслышно выдохнуть и поплотнее укутаться в шерстяное пальто. Мерлин, да с утра, когда я бегала, было теплее!       Она тихо издаёт смешок в пустоту коридоров.       С появлением Блэк везде холодает.       В определённый момент проскакивает мысль, что где-то за углом сейчас должен выпрыгнуть Норман и снова избить её до смерти — это было бы слишком невероятной иронией. Ладони становятся скользкими, кровь начинает пульсировать в ушах, воздух тем временем застревает в горле, не в силах выбраться наружу. Ноги продолжают идти, словно вместо живой нижней части тела к Гермионе присоединили ноги оловянного солдатика.       Блэк бы посмеялась, наверное.       Умереть так глупо, на полу в школьном коридоре от маггловских побоев. Не в дуэли, где смерть если и считается поражением, то достойным, а так — будто канализационная крыса, на которую случайно наступил прохожий.       Успокойся. Дыши.       Раз-два, раз-два, вдох-выдох…       — Гермиона Грейнджер? — раздаётся неуверенный голос.       Последняя резко останавливается как вкопанная, будто ей кто-то вместо реплики кинул в спину Петрификус Тоталус. Шипящий страх широким языком лижет внутренности.       — Да, – почему-то она не отваживается обернуться. Эта мысль кажется ей глупой, но она пульсирует в голове, словно живой организм. — Кто это?       — Это же я, Астория… — пауза. — Гринграсс. Ты что, меня не узнала?       Гермиона наконец-то осмеливается вскинуть на неё взгляд: перед ней действительно стоит смертельно бледная Астория, чей цвет лица отливает зеленцой. Она смотрит на неё так внимательно и с такой… боязнью?, что Грейнджер чувствует себя неуютно. Кажется, у неё даже дрожат ресницы.       — Оу. — Выдавливает Гермиона. Изо рта вырывается облёгченный вздох. — Тебе что-то нужно?       — Э-э-э… да, — она впервые видит Гринграсс такой испуганной, и это замечание отзывается красным флажком на периферии сознания. — Я здесь шла в слизеринскую гостиную… — «Слизеринская гостиная совершенно в другой стороне». — … и вспомнила, что Паркинсон просила передать, чтобы мы пошли вместе. — Под вопросительно изогнутую бровь Гермионы она добавляет: — Ей надо поговорить с тобой, в смысле.       — Почему Пэнси сама не пришла ко мне?       — О, — слизеринка с нервной улыбкой начинает теребить русую прядь, и Грейнджер с глубоко засевшим недоверием подмечает, что место, где должна быть заусеница, у неё практически мясо. — Сегодня было пекло на нумерологии, старуха совсем слетела с катушек, знаешь, ещё говорит такая…       Медленно размыкая губы, Гермиона произносит:       — У Слизерина сегодня нет Нумерологии.       Гринграсс смотрит на неё с таким видом, будто она котёнок, которого взяли за шкирку и ткнули мордой в собственную мочу. Происходящее слишком напоминает параллельную вселенную, где они все в плохом маггловском ужастике, а Астория — Астория, королева чистой крови и с деньгами, на которые можно выкупить всю школу, — вдруг резко растеряла былой лоск, превратившись в забитое привидение заброшенного дома. Трясущееся и смотрящее на неё так, будто вот-вот вцепится в Гермиону, подобно ребёнку, потерявшему маму.       — О… Наверное, я попутала с каким-то другим предметом…       — Астория, — её имя на языке звучит как сломанное пианино. — Что случилось? Почему ты бледная?       Гринграсс дёргается.       — Ничего, просто я… Просто мне привиделось кое-что. — Она постепенно отмирает от шока. — И вообще, это не твоё дело, Грейнджер. Следи за своей жизнью, ясно?       Она круто разворачивается на каблуках, и, шепча что-то себе под нос, с громким цокотом уходит обратно, словно ничего и не было. Шторм кончился, воображаемое небо снова покрылось серостью.       Гермиона тяжёлым долгим взглядом провожает её спину. Желание идти в Хогсмид совсем пропало.       В груди что-то противно заныло: возможно, у неё появилась новая зависимость.       Зависимость не только от профессора Блэк, но и от её сигарет.

***

      Не то чтобы Пэнси считается себя великой спасительницей, нет, вовсе нет. Более того она никогда в жизни не была приверженицей благотворительных фондов, помощи нуждающимся, никогда не беспокоилась о дискриминации и тех, кого она задевает (максимум — если она в хороших отношениях с конкретным человеком. По факту, то, что она сблизилась с Гермионой Грейнджер, никак не заставило её воспылать любовью к грязнокровкам). Нужна помощь? Отлично. Помоги себе как-нибудь сам, лады? И так проблем по горло хватает.       Пэнси Паркинсон плевать — в этом, пожалуй, заключается её единственный принцип. Как дышащие лёгкие у человека-похуиста — тот самый механизм, который всегда работает безукоризненно. Ну, почти.       Поэтому когда в комнату для девочек врывается Астория с дрожащей губой, растрёпанными волосами и взглядом, будто она только что узнала, что мама с папенькой выжгли её из родового дерева, Пэнси даже не поднимает голову. Продолжает расслабленно читать, вальяжно развалившись на кровати, игнорируя удивлённые взгляды однокурсниц, впившихся в обложку по Астрономии. Конечно, это ни хрена не Астрономия — обычная порнушка под её обложкой, но Паркинсон ухмыляется с таким видом, словно обыграла весь мир на сраные миллион галлеонов.       — Пэнси, — звучит дрожащий голос. — Можно тебя на пару слов?       Под рёбрами болезненно стягивает: Паркинсон за последние полгода ни разу не слышала, чтобы Астория произносила её имя таким тоном. Но делает вид, будто ничего не происходит, неспешно поворачивает голову в её сторону, сощуривается, оглядывает её с ног до головы, словно приценивается, стоит ли уделить чуть больше пяти минут своего времени.       Гринграсс продолжает смотреть на неё, окутанная в своей беспомощности практически так же, как в одну из самых дорогих мантий. Это забавляет — наблюдать, как человек, которого ты ненавидишь достаточно сильно, чтобы ударить в глаз, походит перед тобой на котёнка с помойки.       — Зачем?       Губы Астории на мгновение приоткрываются, но потом снова возвращаются в привычный надменный изгиб. Вся комната наблюдает за ними — слишком велик соблазн, слишком велика неожиданность. Зажженная спичка в считанных миллиметрах от лужицы керасина.       — Ладно, пойдём, — шумно выдыхает Пэнси, вставая с кровати. — Только давай не о Малфое, Мерлина ради…       Лицо напротив в один миг кривится — упоминание Драко похоже на лёгкий разряд тока. Паркинсон делает это умышленно, знает ведь, что больная тема. Неприятная мозоль, синяк, ушиб. Этот — её любимый. На такой не хочется успокаивающе дуть.       На такой хочется надавить.       Отчасти ей действительно интересно, на хрена Гринграсс прямо сейчас спустила свою гордость, репутацию и свойственную ей надменность в унитаз. Что может случиться такого, что эта симпатичная мордашка утратила былое презрение, отражающееся на лице?       Что может случиться такого, что первым делом она пришла к Паркинсон?       Они выходят в прохладный коридор, и с каждым шагом Пэнси кажется, будто фигурка, идущая впереди, уменьшается до размеров профессора Флитвика. Крохотная щепотка тревоги неприятно оседает внутри — Паркинсон не хочет проблем. Очередных душераздирающих семейных историй, побоев, разбитых сердец и прочей херни — она этим сыта вдосталь. Пускай Гринграсс плавает в этом сама — Пэнси предлагала ей руку помощи, но она отказалось.       Что же. Её право.       — Я… — Астория шумно сглатывает в тишине. — Мне страшно.       Паркинсон ещё с секунд десять глядит на неё, как на идиотку.       — Это всё? — интересуется. — Ты серьёзно меня позвала сюда, потому что тебе страшно? Брось, милая, не такая уж и отстойная у твоего женишка причёска. — Рука почти чешется от желания издевательски похлопать по плечу. — Ещё месяца три и Люциус настоит, чтобы Драко отпустил волос, дабы выглядеть презентабельнее. Не расстраивайся, а я пойду, лады?.. Вот и я о…       — Ты не поняла, Пэнси. — В глазах Гринграсс жемчужинами блестят слёзы. — Я схожу с ума.       — В каком смысле?       — Я… я вижу змей. Мне видятся пропавшие ученики. Они шепчут ужасные вещи, Пэнси, просто ужасные, понимаешь? Мне страшно. Я не могу спать. Не могу ходить на уроки. Я… я пыталась пойти к кому-то, но не могу. Не могу ни с кем этим поделиться. Ни с кем, кроме тебя. Пожалуйста, я так больше не могу. Не бросай меня. Я не могу. Не могу. Не могу…       Сердце подскакивает к горлу, когда костлявые пальцы цепляются за плечи Пэнси, как железные крючки. Зрачки напротив расширены, почти поглотили радужку, пока язык находится в лихорадочном, сбрендившем бормотании, что она уже не в силах разобрать. Паркинсон впервые так отчетливо слышит свой пульс — он гремит у неё в ушах, словно ноябрьская гроза. Или это Астории — она не знает. Или её биение сердца смешалось со вторым ритмом и теперь этот звук оглушает их обеих.       Она должна её оттолкнуть. Сказать, чтобы шла к декану, объяснила ситуацию, а не рыдала на её, Пэнси, плече, как старьё, почти спавшее с вешалки. Она должна игнорировать тупое ноющее чувство, сосредоточенное в груди. Должна бросить её здесь, запуганную и замёрзшую среди стылых камней: это же Хогвартс, а не Лютный переулок — кто-нибудь да найдёт. В точности, как поступили когда-то с ней. Но она не может.       Поэтому слегка приобнимает онемевшими руками в ответ, шепча нечто успокаивающее.       Иногда Паркинсон думает, что ей никогда не суждено выбраться из этого Ада.       И, возможно, она права.