Escape/Побег

Коридор перед прачечной был забит людьми. Кто-то бежал с вёдрами, кто-то кричал, кто-то пытался что-то организовать, но всё выглядело как один большой хаос. Запах дыма уже впитался в стены, и клубы серого едкого пара вырывались из проёма двери, за которой всё ещё бушевало пламя. Чонгук остановился, прищурившись. Он знал — если сейчас вытащит Лису изнутри, её увидят все. А этого он допустить не мог. — Уйдите, чёрт возьми, с дороги, — бросил он грубо, но не сдвинулся с места. Люди с ведрами метались, не замечая его, как и полузадушенные криками приказы какого-то надсмотрщика. “Слишком много глаз,” — мелькнуло у него в голове. Он сжал зубы, проклиная всех, кто не умеет просто отойти в сторону. Он отступил в тень, вглядевшись в толпу. Ючана пока не было видно. “Где ты, чёрт побери…” Чонгук сделал шаг назад, затаившись в углу. Он должен был войти. И вытащить её. Но только когда будет шанс. Только когда хоть кто-то расчистит путь. Иначе — всё. Глава узнает. И тогда погибнут не только они с Лисой. Через несколько секунд среди шума и криков прорезался уверенный голос: — Эй! Вы что, всё ещё вёдра друг у друга из рук выдёргиваете? — послышался знакомый хрипловатый тон. — Берите ТАЗЫ, БАКИ — всё, что найдёте! И тащите разом, много! Выключите головы и включите руки, ясно?! Юнчан быстро прошёл сквозь толпу, несясь как танк, — громкий, убедительный, с тем тоном, которому подчинялись без лишних вопросов. Он будто подменил старшего, приняв на себя командование. Люди зашевелились, забегали. Кто-то рявкнул в ответ «есть!», кто-то побежал, почти сбивая других с ног. — Если всё выльем сразу — затушим! Давайте, бегом! — бросил он ещё, направляя поток людей прочь от прачечной. Толпа начала рассеиваться. Коридор постепенно очищался. Чонгук переглянулся с Юнчаном. Тот коротко кивнул. Путь был почти свободен. И сейчас или никогда. Чонгук метнулся к ближайшему ведру, которое кто-то в суматохе оставил у стены. Хватая его одной рукой, другой он прикрывал лицо от густого дыма, уже вырывающегося из приоткрытой двери прачечной. Вода в ведре плеснулась, но он даже не посмотрел — не для тушения он это ведро брал. Он толкнул дверь, пропитанную жаром и копотью, и мгновенно оказался внутри. Словно обволокло — дым, как тяжелое покрывало, навалился на него, слепя, душа, обжигая горло. Воздух внутри был горячим и вязким. Сквозь серую завесу света почти не было, только редкие отблески пламени плясали в углах комнаты. Он сделал шаг, потом ещё один, прислушиваясь к гулу пламени и собственному дыханию. — Лиса… — глухо прошептал он, вглядываясь вперёд. Ведро в его руке было тяжёлым, но он не отпускал его. Не для этого он его взял. Чонгук зажал рукав куртки к лицу и шагнул глубже в прачечную, ориентируясь почти на ощупь. Жар с каждой секундой становился невыносимым, как будто стены самого ада сжимались вокруг. Пламя с рычанием облизывало потолок, и казалось, что даже воздух вот-вот воспламенится. Он шагал между полками с бельём, между металлическими тележками, из которых уже вырывался дым. Ему казалось, что он слышит… нет, не крики — дыхание. Лёгкое, затихающие, как последнее эхо. — Лиса! — хрипло закричал он, голос прозвучал глухо, будто его проглотил огонь. И тогда он увидел её. Она лежала, прижавшись к углу за перевёрнутой стеллажной тележкой в служебном проёме, частично накрытая мокрым куском ткани. Её глаза были закрыты, лицо покрыто копотью, губы чуть приоткрыты — дыхание едва уловимо. Проход к ней отрезал огонь: пылающий материал охватил балку, рухнувшую поперёк прохода. Он метнулся взглядом по сторонам, пытаясь найти хоть что-то, что поможет. Металлический крюк от сорванного крепежа, валявшийся рядом, блеснул в отблесках огня. Чонгук схватил его, проверил на прочность, затем, используя весь вес тела, зацепил балку ближе к основанию и потянул вниз. Скрежет. Искры. Балка дрогнула. Он сменил угол, поддел её ещё раз — и с глухим лязгом железо упало на пол, раздробив под собой остатки тлеющих обломков. Путь был открыт. Он увидел что она без сознания. — Чёрт… — выдохнул Чонгук, бросаясь к ней. Он опустился на колени, не обращая внимания на обжигающий пол, и дотронулся до её щеки. Холодной — слишком холодной для такой температуры вокруг. Он выпрямился чтобы попытался поднять её, но в этот момент где-то рядом грохнуло — полка обрушилась от жара, и пламя резко вырвалось вбок, отрезая путь назад. Жар ударил в спину, и он инстинктивно накрыл Лису собой, защищая от жара. Он попытался развернуться, но путь, откуда он пришёл, уже был снова охвачен огнём. — Проклятье… Он сжал зубы, взгляд метался, будто мог прожечь дым. Назад — нельзя. Он в ловушке. Они в ловушке. Пламя трещало, как зверь, вырвавшийся на свободу. Густой дым застилал всё вокруг, и даже огонь казался будто бы рассеянным, раздробленным сквозь сажу и клубы пепла. Чонгук, скрипя зубами от боли, потянулся к ведре недалеко от себя, плеснул остатки воды на охваченные огнём полки — пламя отпрянуло на миг, открыв узкий просвет. Не теряя ни секунды, он наклонился к Лисе, всё ещё безжизненно лежащей на полу. Спина болезненно дернулась, когда он поднял её на руки. Огонь продолжал подбираться всё ближе, словно знал, что его жертвы почти спасены. «Держись», — прошептал Чонгук, сжимая Лису крепче. Он двинулся в сторону выхода, но густая завеса дыма закрыла путь. Тогда с другой стороны раздался знакомый голос. — Сюда! — прокричал Юнги, пробираясь сквозь дым, разливая воду из принесённого ведра, расчищая путь. — Я открою тебе проход! Огонь шипел, отступая на секунды. Чонгук шагнул в этот коридор пепла, кутая Лису в подол своей куртки. — Коридор. Люди. Они всё ещё там? — хрипло спросил он, морщась от боли, но не останавливаясь. — Юнчан держит их, отвлекает, — ответил Юнги, не сводя глаз с пламени. — Всё под контролем. Я пришёл, чтобы тебя прикрыть. Они двинулись вперёд сквозь адское зарево, два силуэта, растворяющиеся в дыму, унося с собой последнюю надежду. Густой дым будто врос в лёгкие, каждый шаг отдавался в висках пульсирующей болью. Чонгук, сжав зубы, шёл сквозь жар, будто прорезая плотную стену из пепла. Лиса в его руках почти не дышала, её кожа была пугающе холодной, а волосы пахли гарью. Он прижимал её к себе, несмотря на то, как обожжённая спина протестовала каждым движением. Когда он, наконец, вышел из прачечной, прохладный воздух коридора ударил в лицо, и на миг закружилась голова. Рядом мелькнули Юнги и Юнчан, но он не остановился — просто кивнул, стиснув челюсть. Юнчан без слов прикрыл проход, будто в его задачу всегда входило быть тенью в нужный момент. Чонгук быстро свернул в другой коридор, зная, что главное — не попасться никому. Он двигался быстро, но осторожно, как охотник с последним шансом на спасение. Стены будто дрожали от жара, но с каждым шагом становилось тише. Слава богу, никто не увидел её. Пока. Он толкнул дверь своей комнаты плечом и захлопнул её ногой, опуская Лису на свою кровать. Колени подогнулись, дыхание было рваным, и лишь сейчас он позволил себе на секунду закрыть глаза. Она всё ещё была холодной, и это пугало больше огня. Но она была жива. Пока что. Чонгук опустился на колени возле кровати. Его руки дрожали, но он старался не показать слабости — сейчас она больше всего нуждалась в силе и спокойствии. Медленно провел ладонью по её лбу — оно было холодным и влажным. Сердцебиение почти не ощущалось. Он сжал кулаки, пытаясь сдержать волну отчаяния, но мысли были только о том, как спасти её. «Ты должна прийти в себя… Ты должна выжить», — прошептал он, глядя на бледное лицо. Несмотря на боль в спине и ожоги, он уже думал о следующем шаге — как обеспечить ей безопасность, как предупредить остальных. За дверью раздавались голоса, звуки тушения пожара, но в этой комнате была тишина — только их дыхание и отдалённое эхо тревоги. Чонгук сделал глубокий вдох и сел рядом, готовый ждать, пока Лиса не откроет глаза. Чонгук медленно снял кожаную куртку, чувствуя, как она стягивает и раздражает обожжённую кожу на спине. Каждый дюйм движения отдавался болью, но он стиснул зубы — терпеть было нужно ради Лисы. Куртка и после него футболка упала на пол с тихим звуком, и теперь его спина получила хоть небольшое облегчение от тесной, душной ткани. Он основа посмотрел на Лису, стараясь сосредоточиться на том, чтобы помочь ей прийти в сознание. Чонгук осторожно откинул край одежды Лисы, стараясь не причинить ей боли. Его пальцы быстро пробегали по её коже — там, где было открыто, он искал ожоги или порезы. Кожа на ощупь была прохладной и влажной от пота, но видимых ран и ожогов не заметил — только несколько ссадин на руках и ногах, вероятно от падения или столкновения в огне. Его сердце сжалось — Лиса была без сознания, но, к счастью, тело не выглядело израненным серьёзно. Несмотря на это, дым и жара могли причинить внутренний ущерб, и времени на промедление не было. Чонгук наклонился к Лисе, осторожно положил два пальца на её шею, пытаясь найти пульс. Сердце билось, но слабо и нерегулярно. Затем он приблизил своё лицо к её рту и носу, пытаясь почувствовать дыхание. Воздух был прерывистым, слабым — явно недостаточным. Он понял, что ей нужна помощь прямо сейчас. Чонгук быстро откинул голову Лисы назад, чтобы освободить дыхательные пути. Он осторожно наклонился к Лисе, мягко приоткрыл её слипшиеся губы пальцами, чтобы создать тонкий проход для воздуха. Затем он плотно приложил свои губы к её, делая медленный, ровный вдох и нежно вдувая воздух внутрь, чувствуя, как её грудь чуть приподнимается под его усилиями. Каждый вдох был словно шёпотом жизни, который он старался вернуть ей, несмотря на странное, тяжёлое ощущение в груди. Её губы были холодными и мягкими, словно хрупкий лепесток, касание которых заставляло сердце Чонгука биться быстрее, несмотря на всю серьёзность момента. Воздух, который он вдувал, казался тяжёлым, словно наполненным не только жизнью, но и каким-то странным, неуловимым напряжением. Внутри него что-то дрогнуло — смесь тревоги и глубокой, почти забытьей заботы, которая медленно растекалась по венам. Его мысли ускользали далеко за пределы этой тихой комнаты — теперь здесь не было огня и дыма, только тишина и он, и Лиса, связанная с ним невидимой ниточкой. В этот миг время словно растаяло, оставив только их двоих, и это ощущение было одновременно пугающим и прекрасным. Чонгук почувствовал, как дыхание Лисы стало чуть ровнее, более стабильным — словно жизнь медленно возвращалась к ней. Но, несмотря на это, он не мог остановиться. Каждый вдох, который он ей дарил, казался странно важным, словно удерживал что-то большее, чем просто воздух. Ему было тяжело признать это, он ненавидел себя за то, что ему это нравилось — эта близость, этот момент, когда их дыхания переплелись. Но остановиться он не мог — он продолжал работать, давая искусственное дыхание. А сердце билось в ритме, который подчинялся лишь ей. Лиса едва заметно шевельнулась — лёгкий вздох, едва ощутимый ритм в её груди. Это движение стало для Чонгука сигналом остановиться. Он медленно отстранился, не отрывая взгляда от её бледного лица, словно боясь упустить хоть малейший знак жизни. В комнате воцарилась тихая пауза — только их дыхания и слабое биение сердца Лисы наполняли воздух. Даже покрытая черной грязью и копотью, Лиса казалась Чонгуку странно иной — почти белоснежной, как ангел среди мрака. Он ненавидел эту её внешность — ведь слишком часто видел, как женщины наряжаются в маску невинности, притворяются ангелами, хотя внутри скрывают демонов. Но именно эта парадоксальная белизна, эта хрупкая красота, которая ему казалась ложью и правдой одновременно, приковывала его взгляд. Он яростно ненавидел это чувство, и в то же время не мог оторваться от неё, словно боясь потерять последний свет в этом тёмном мире. Когда-то мачеха умела играть роль ангела — перед отцом она была безупречной, а за его спиной раскрывалась настоящая, холодная и жестокая сущность. Но с Лисой всё иначе. Его разум цепляется за мысль: а есть ли у неё вообще маска? Она слишком невинна, слишком настоящая в своей ангельской простоте, чтобы можно было разглядеть скрытую сторону. Или эта маска — настолько толстая и крепкая, что её невозможно прорвать взглядом? Чонгук мучился этим вопросом, как будто пытался расшифровать шифр, который упорно отказывался открываться. И чем больше он пытался, тем яснее понимал — Лиса для него остаётся загадкой, которую невозможно разгадать по обычным меркам. Чонгук осторожно прикоснулся к её лицу — кожа была холодной и влажной, словно тонкий слой пыли и грязи не мог скрыть её естественную мягкость и нежность. Его пальцы скользнули по шелковистой поверхности, будто касаясь самого хрупкого цветка, и это чувство контрастировало с суровой реальностью вокруг. В этот момент в его груди что-то дрогнуло — смесь непривычной трепетности и раздражающей слабости. Он задержал взгляд на её губах, чувствуя, как в душе разгорается странное желание — прикоснуться к ним снова, почувствовать их в своих. Но он с силой оттолкнул эту мысль глубоко внутрь, пытаясь сохранить холодную решимость. Медленно отнял руку, поднялся и пошёл искать влажную ткань, надеясь, что она поможет вернуть дыхание, вернуть жизнь. Внутри Чонгука всё горело злостью и холодной яростью. Что за дерьмо творится в моей голове? — с безжалостной жестокостью ругал он себя. — Почему я позволяю этим тупым ощущениям заползать внутрь? Губы, прикосновения — это слабость, а не сила. Я не должен чувствовать этого. Ни капли. Никогда. Он проклинал свою плоть, свой разум, своё сердце — всё, что позволяло ему быть уязвимым. И эта ненависть к себе была едва ли не острее боли ожога. Он должен был быть камнем — холодным, мёртвым и бесчувственным. Но даже в этот момент что-то внутри не поддавалось контролю, и это бесило его до безумия. Он быстро нашёл старую тряпку, с наскока сорванную с полки, и направился к ванной. Холодная вода обдавала его пальцы, словно пытаясь выжечь из него этот мутный бред эмоций. Смочив ткань, он сжимал её, чувствуя тяжесть своей ответственности — но возвращаясь в комнату, он не спешил приблизиться к Лисе. Каждый шаг к ней казался шагом на минном поле — слишком близко, и он рисковал снова потерять контроль, позволить себе то, что так презирал. Вместо этого он остался на краю комнаты, сжатый в напряжении, с холодной тряпкой в руке и горечью в груди. Он смотрел на Лису, лежащую без сознания, и внутренне рвал себя на части. «Что со мной происходит? Бояться приблизиться к девчонке, чей вес жизни сейчас кажется ничтожным… Это же смешно», — думал он, сжимая кулаки. Но он понимал: дело не только в том, что она — просто человек на грани между жизнью и смертью. Глава ищет её не случайно, и это заставляло сердце биться быстрее. Лиса — ключ к чему-то гораздо большему, и именно поэтому он не мог позволить себе ни шагу назад. «Она важна… не просто так. И если я упущу её сейчас — будет поздно». Он убеждал себя, что заботится о Лисе лишь потому, что её ищет Глава — будто это единственная причина держаться рядом. Медленно приблизившись, он сел рядом, не отрывая взгляда от её бледного лица. Но глубоко внутри он не мог признать правду: она стала важнее любой тайны и ключа. Он боялся это принять, боялся увидеть, что Лиса — не просто цель, а кто-то, кто уже занял место, которое он не может или не хочет отпускать. Он осторожно поднял смоченную ткань ближе к ней и начал нежно протирать ей лицо, стараясь убрать грязь и копоть. Каждый его жест был напряжённым — словно боялся причинить боль, но не мог отвести взгляд. В этот момент, казалось, вся его внутренняя жесткость смягчалась под прикосновением — и одновременно в душе бушевала непонятная буря. Когда почти вся грязь исчезла с лица Лисы, её дыхание стало ровнее и стабильнее. Чонгук ощущал странное смятение внутри — смесь непонятных чувств и неожиданного покоя, словно что-то менялось в нём самом. В эту тонкую минуту тишины в дверь комнаты постучали — резкий звук прервал его мысли и заставил поднять голову. Чонгук резко повернулся к двери и спросил, кто там. Снаружи раздался знакомый голос Юнги: — Это я. — Заходи, — коротко ответил Чонгук, не отрывая взгляда от Лисы. Юнги вошёл, тяжело дыша, и быстро сообщил: — Глава проснулся… Вся эта суета из-за пожара дошла до него. Тебе нужно быть рядом с прачечной, чтобы не возникло подозрений по поводу девушки. Чонгук сжал зубы, понимая, что ситуация накаляется. Юнги добавил: — Сэм уже у прачечной, спрашивает Ючана: "Где ты, главный, когда тут такая суматоха?" В комнате повисла напряжённая тишина — казалось, что сейчас на Чонгука и Лису смотрят невидимые глаза. Чонгук тяжело поднялся, медленно направился к шкафу и надел другую футболку и кожаную куртку. Ткань ложилась на обожжённую спину неприятно, жгуче напоминая о боли, но это было лучше, чем чтобы глава заметил рану — тогда непременно возникли бы подозрения. Он бросил быстрый взгляд на Лису, лежащую без сознания, и выдохнул. — Пошли, — сказал он Юнги. Они вместе вышли из комнаты, Чонгук плотно закрыл дверь на ключ за собой, чтобы никто не проник внутрь и не увидел их тайну. *** Немного ранее Коридор был тёмным, лишь тусклый свет от редких ламп освещал бетонные стены. Тишина, нарушаемая только эхом шагов. Дженни шла рядом с Юнги, не вырываясь. Он не говорил ни слова. Даже не смотрел на неё. Он держал её за запястье — не сильно, но крепко. Рука была холодной, как и взгляд, которого она не могла видеть, но чувствовала всей кожей. Он не тянул, не тащил — просто вёл, ровно, без лишних слов. Как будто с ней покончено. И это молчание ранило сильнее любых обвинений. «Он не простит…» — мелькнуло у неё в голове. «Он поверил мне. А я…» Когда они свернули за угол, и комната Юнги оказалась ближе, она осмелилась бросить взгляд на его лицо. Он всё так же не смотрел на неё. Его губы были плотно сжаты, взгляд вперёд, и в этом лице не осталось ничего от того человека, с которым она разговаривала раньше. Не гнев. Гораздо хуже — разочарование. Теперь, кажется, всё изменилось. Он уже не был союзником. И, возможно, отныне станет врагом. — Юнги… — прошептала она, но он не отреагировал. Дойдя до двери своей комнаты, он отпер её, распахнул и коротко сказал, всё ещё не глядя: — Заходи. Её сердце сжалось. Она вошла. Он закрыл дверь, повернул ключ. Запертая. Комната Юнги была ей знакома. Слишком. Её шаги тихо звучали по деревянному полу, как будто каждый удар пятки говорил: «ты в ловушке». Она прошлась туда-сюда, останавливаясь у стены, потом снова разворачиваясь. Воздух был душным, тяжёлым. Не от температуры — от тревоги, что застряла у неё в груди и не отпускала. Казалось, если бы кто-то сейчас заглянул ей в душу, увидел бы клубок — тёмный, пульсирующий, тревожный. «Лиса… Жива ли? В порядке ли она?» Она прикусила губу и сжала руки в кулаки. «А если… нет? А если Чонгук не успел?..» От одной мысли стало дурно. Она заставила себя сесть на край кровати, но даже это не помогло. Тревога только усилилась. Особенно от того, что она не знала, что произойдёт дальше. — Он придёт, — прошептала она. — Он придёт. И спросит. И… я не знаю, что сказать. Она знала, как Чонгук смотрит, когда злится. Но ещё страшнее был его взгляд, когда он был спокоен. Пугающе спокойным. Как будто внутри у него кипит что-то неконтролируемое, но он держит себя — до момента. Он увидил, что она солгала… что скрыла Лису… Он может убить. Правда может. Она закрыла лицо ладонями. Слишком много вариантов, и ни один из них не обещал спасения. «Почему я это сделала? Почему я подумала, что успею? Что смогу управлять ситуацией?..» Она не знала, что больнее: чувство вины или страха. Или осознание, что всё это — не ради себя. Ради Лисы. Ради правды. Ради чего-то, что может быть больше, чем просто выживание. И почему, несмотря на всё, она надеялась, что Лиса жива — и Чонгук всё же не причинит ей вреда? Она провела рукой по лицу, как будто пыталась стереть с себя тревогу. Нужно отвлечься. Хоть чем-то занять разум, чтобы не сойти с ума от ожидания. Дженни достала телефон. Пальцы были холодными, почти чужими. Экран ожил, и перед ней открылись те самые скопированные с устройства главы файлы. Она прокручивала списки, стараясь не думать о Лисе. Не думать о том, что будет дальше. Одна из папок называлась просто — “архив”. Обычное, ничего не значащее название. Но что-то в нём заставило её остановиться. Нажала. Открылись фотографии. Сотни. Может, тысячи. Дженни замерла. На экране — женщина. Очень похожее лицо на Лису. Мать Лисы. Вторая фотография. Та же женщина — уже с мужчиной. Они обнимаются, он держит её за плечи, а она смеётся. Дженни узнала его — это был муж. Походу муж матери Лисы. Дженни пролистывала дальше, всё быстрее, всё резче. На некоторых кадрах эта женщина была с Главой. Улыбки. Взгляды. Рядом. Близко. Какая связь? Почему так много фото? Почему Глава хранил их? Словно искала подтверждение — или опровержение — Дженни стала вглядываться в фон. В лица на заднем плане. В каждый силуэт. «Мама… Где ты?» Её мать. Где она в этой истории? Но лицо, которое она боялась найти, так и не появилось. Ни одного кадра. Ни одного силуэта. Она выдохнула. Неглубоко, но облегчённо. Значит, пока всё ещё не так страшно. Пока мать — не часть этого прошлого. Или… она просто хорошо пряталась. Но теперь Дженни знала: мать Лисы, Глава и её муж — были связаны. Тесно. И это объясняло, почему Лиса так важна. Почему её искали. Дженни закрыла папку. Грудная клетка будто сдавилась от внутреннего напряжения. Но её взгляд зацепился за ещё одну папку. Без названия. Просто набор цифр — дата, нечто вроде кода. Она нажала. Опять фотографии. Только на этот раз — без фона, без людей рядом. Один и тот же человек. Снова и снова. Мать Лисы. Но теперь она выглядела иначе. Совсем иначе. Взрослая. Выдержанная. Уставшая. На первой фотографии — женщина сидела в каком-то кабинете. Взгляд в сторону, плечи напряжены. Она не знала, что её фотографируют, или делала вид, что не знала. На следующей — смотрела в камеру. Слегка улыбалась, но эта улыбка была… фальшивой. Натянутой, как будто кто-то стоял за объективом и сказал: «Улыбнись.» Дженни пролистнула ещё. Ни одной живой эмоции. На каждой фотографии — будто другая женщина. Тень той, что смеялась в объятиях мужа на старых снимках. Глаза стали пустыми. В них не было огня. Только сдержанность. Только выученная покорность. Но главное — дата. Она поднесла телефон ближе. Дата съёмки — неделя назад. Горло перехватило. Жива. Она ещё жива… Значит, она где-то рядом. Значит, она до сих пор у них. У него. У Главы. Дженни откинулась назад. Фото погасло, но оно уже отпечаталось в её разуме. Усталое лицо женщины, которая когда-то была свободной. Которая сейчас, возможно, заперта так же, как и её дочь когда-то. Они не просто охотятся за Лисой. Они держат её мать. Может, шантажируют. Может, используют. Может, она — ключ, который всё объяснит. И Дженни уже знала: искать нужно не только для Лисы. Теперь — и ради той, что на этих фотографиях. Дженни снова смотрела на фотографии. На одном из снимков — мать Лисы сидела за столом, что-то писала. За её плечом стоял он. Глава. Он смотрел на неё не как начальник. И не как друг. Этот взгляд невозможно было спутать. Полный безмолвного желания. Почти нежности, но такой, от которой хочется спрятаться. Не взаимной. Неразделённой. Безответной. «Он любил её.» Это было так ясно, что даже фото дышало этой мучительной тенью. А она? На каждом кадре рядом с ним — зажатая, чужая. Улыбка только губами. Ни один мускул на лице не говорил, что ей комфортно. Но Глава всё равно продолжал держать её рядом. Продолжал фотографировать. Хранить. Как будто скапливал всё, что мог от неё получить. Хоть что-то. «Он был влюблён. И, судя по всему, до сих пор.» Но тогда — где муж этой женщины? Где отец Лисы?» Дженни прикрыла глаза. Вспомнила слова Юнги. Его голос, почти холодный тогда: «Глава сказал, что Лиса — дочь его врага.» «Враг. Не она. Её отец.» И всё стало складываться в цепь. Он был влюблён в замужнюю женщину. Женщину, которая выбрала другого. «Это не про политику. Это — личное. Он не простил. Он возненавидел. Может, не смог убить, но украл всё, что было связано с ней. Может, разрушил семью. А может… просто закрыл мать Лисы в золотой клетке, чтобы хотя бы так быть рядом. Потому что она когда-то принадлежала другому. И Лиса…» Дженни сжала телефон. «Лиса — напоминание. О ней. О той, кто не выбрала его. Он мог захотеть уничтожить дочь, чтобы стереть эту боль. А может… просто держал её как разменную монету. Или трофей. Но отец Лисы? Где он теперь? Жив ли он вообще? Если Лиса — дочь врага, то, возможно, его уже давно нет.» Дрожь прошла по спине. «А если он жив… может, именно он всё это затеял? Если мать Лисы всё ещё жива, может, она — часть плана. Может, они давно всё продумали. И это всё началось не с побега Лисы в другую страну. А задолго до него.» Дженни медленно опустила телефон. Слишком много вопросов. И каждый ответ пахнет кровью. Дженни вышла из папки с фотографиями и заметила другую — она была помечена как «Личные записи». Открыв её, она увидела множество документов и фотографий страниц какого-то личного дневника. Страницы были исписаны аккуратным почерком, переплетены заметками, чертежами и схемами. Это совсем не касалось Лисы — никаких прямых связей или упоминаний её имени. Но то, что Дженни увидела, шокировало её — словно кто-то раскрыл перед ней тайны, о которых лучше бы не знать. Она не могла понять, зачем эта информация оказалась здесь и какую роль она сыграет в будущем. Возможно, это будет ключ к защите, а может — ловушка, способная разрушить всё. В душе Дженни закралось тревожное ощущение — она еще не знает, насколько важным окажется этот найденный архив. Но одно было ясно — теперь у неё есть нечто, что могло изменить всю игру. Она закрыла папку и взглянула в сторону двери — где-то там, за стенами базы, судьба Лисы и всех вокруг продолжала плестись в паутине неизведанного.