Лагерь Астро.

Замечательно, когда заканчивается Траур — последняя неделя мая, когда выпускников Лагеря провожают в Академию Астро. Заканчиваются слёзы, выдачи и досдачи, прощальные речи. В эту же неделю заезжают новенькие, и выпускники, которым направлены слёзы, речи и разного рода сдачи, показывают Лагерь — тоже то ещё развлечение, честно, которое ожидает и меня в следующем году. Но это будет у меня потом, а только что я проспала первый летний матч, что уже не так замечательно. Всё утро мы перевозили вещи в летние домики — жильё на каникулы для тех, кто остаётся в Лагере, пока в корпусах проводят ремонт. На три месяца Астро превращается из интерната в обычный лагерь с кучей развлечений и мероприятий. Но кто-то — семьдесят человек нашего года из ста двадцати четырёх, если быть точной — решили, что в Лагере оставаться не хотят и уехали домой, так что ещё проводы время заняли да и с вожатыми поговорить надо было… Так что я вымоталась и уснула, что ещё и обед проспала — но там не так жалко, есть было неохото. Я выскачила из домика своего отряда и тут же в кого-то врезалась. — Лёлик! Ты чего не на матче? Наши же играют, — вскрикнула я неожиданно громко, и парень пошатнулся. Лёлик — мой соотрядник и по совместительству сосед по Дому — всегда казался года на два младше из-за хрупкости и водянистых глаз. И теперь, удивлённо хлопая рестницами, казался ещё младше. — Я Надью ищу. Ты её не видела? Я напрягла память настолько максимально, насколько возможно через две минуты пробуждения. — Нет, думаю, она уже на стадионе. Пойдём? (Лёлик Лемпер: «Не жди. Я… позже приду.») Как знаешь… Я как можно скорее выбежала наружу, но бежать устала уже через две минуты. Перед летними домиками, которых насчитывалось сто миллионов тысяч, как казалось на первый взгляд, слева от меня показался медпункт с изолятором на втором этаже. Сквозь огромные окна было видно, как медсёстры ведут беседу за кружкой чая. Дальше шла столовая — огромное помещение, расчитанное на тысячу человек. Как работники умудрялись готовить столько порций несколько раз в день, оставалось загадкой. Но у нас, лагерников, было непринято задаваться этим вопросом, так что я спешно прошла дальше. Наконец, показалась главная площадь. По центру располагалась площадка — сцена для всяких объявлений и речей на Траурную неделю. Периметр обрамляли корпуса Домов, по три на сторону. Нумерация шла по часовой стрелке, соответсвуя знакам зодиака. Над входом каждого корпуса красовался символ, и заметив сереьрянные клешни Рака я невольно гордо выпрямилась. Справа от плошади возвышался Дом Администрации: елва ли не замок в современном стиле, выкрашенный белой краской. В Администрации жили директор, который, кстати, был Дома Львов, члены Старшего совета — двенадцать человек, занимающиеся организацией, ведением и инструктированием всего на свете — и Младшего — двенадцать учителей. Почти все члены Советов становились вожатыми — но это так, если интересно. Я прошла дальше, к Плацу — огромной площадке с диджейкой и баннером, по обратную сторону которого был экран амфитеатра. По Плацу одиноко бродил мальчишка. Доселе никогда его не видела — новенький, видимо. — Чего один тут ходишь? — Ты из какого Дома? — парировал он резко, и тёмно-зелёные глаза горели, как у дьявола. («А какая разница?») — Большая: если из Третьего, говорить не буду. Я возмущённо вскинула брови — что за вздор и дурость! Тут рушатся стереотипы, границы, нелюбовь между знаками, а он с третьедомниками говорить не хочет. — И что Близнецы тебе сделали? В свой сезон тем более. — А то и сделали! Опять Носферату выкаврёживается, подумала я, потирая переносицу, и оглядела мальчика. Маленький, смешной, но наглый больно. Из большой ссадины на левой коленке текла кровь. — Так тебе в медпункт надо. — (Мальчишка: «Я не могу найти…») Я махнула рукой: — Прямо. Он ринулся, сломя голову, даже не поблагодарив. — И я из Дома Рака, — ответила я на уже забытый вопрос, — Ия. — А я Владлен, — кричал он через плечо, — из Скорпионов. — Где-то эхом разадалось его «спасибо», и я усмехнулась. Я продолжала растерянно стоять на Плацу, глядя на баннер. Бежевый, с большой эмблемой астрологического круга. Красивое… Владлен, блин, всё сбил! Встрепенувшись, я пришла в себя и твёрдым шагом направилась на стадион. То было небольших размеров футбольное поле. Трибуны распологались на высоких площадках — это чтоб мяч не улетал. Издали я постаралась разглядеть кого-то из своего отряда и полнялась по очень неуверенно стоящей лестницы запасного входа — основной находился с другой стороны стадиона. Долго я блуждала между рядами, пока не наткнулась на соотрядниц. — О, выспалась? — съязвила Моника Рубан, одна из танцовщиц, подперев голову рукой. — Да, но голова болит, — я потёрла затылок. — Говорила ж, нельзя мне днём спать… Почему вы меня на обед не разбидили? — Ой, а сильно ты хотела, да? — Гретта, собственно, вторая танцовщица, вздернула брови. — Гр’етта Хвас, — пародировала я акцент Ричарда Сапогова*, — пр’екр’атите, please. Токсик, блин. (Гретта Хвас: «Да сама ты токсик.») А то. — Мы хотели тебя разбудить, — послышался голос Надьи откуда-то сзади. Я повернулась, и та отложила книгу — вот вечно она что-то читает! Козероги эти… Рядом с ней сидела Даная Йенсен в любимом фиолетовом костюме. Надья продолжила: — Ты продолжала спать! (Ия Тетруашвилли: «А давали что?») Солянку, котлету и переваренные макароны. Я скривилась: — Фу, солянка... Тогда и не надо было меня будить. Кстати, Надь, тебя Лёлик искал. — Что говорит? — Йенсен наклонилась к нам, распустив тонкие черные волосы. Моника положила голову на перила, глядя на нас большими карими глазами, Гретта проморгалась, Надья нервно сглотнула слюну — все сидели в ожидании. Даже Флор, наш соотрядник, самый известный сценарист лагеря, с интересом повернулся к нам. — Ничего, — я пожала плечами. Флор отвернулся, остальные засмеялись. — Не, ну, правда. Просто такой «Надью не видела?» А я спала… Я переключилась на футбол. Наш год, самый старший из присутсвующих, разделили на два отряда: в нашем был двадцать четыре пионера, во втором тридцать. И первый матч играли мы друг против друга. — Флор, какой счёт? — позвала я. Флор Бискуп — славный малый. Ну, как малый: раза в два побольше меня, но славный точно. У него были мелкие зубы, и нельзя было увидеть парня без очков — на минус четыре, кажется. Волосы Бискупа по плечи всегда идеально лежали, чему я всегда завидовала, и он каждый год отращивал бороду, чтобы сбрить её перед таетральными постановками. Вот такой славный малый ещё один мой соотрядник. — Ведём три — ноль, — пояснил он и вернулся к игре. — …И-и-и! — комментатор и по совместительству ведущий различных мероприятий сзватился за голову от нервов. — Зенон отбивает мяч! В каком отчаянии Арам… — Что Арам? — Лейла, маленькая, хрупкая соотрядница из Скорпиона, вдруг ожила и отвлеклась от телефона. — Мазила твой Арам, — вздохнула я. «Зе-нон Бга-не!» — подхватывали болельщики на задних рядах, и кричалка дошла и до нас. Длинный вратарь показал белые зубы и помахал нам рукой. — Ой, смотри, Кайя твой! — Даная ткнула в высокого кудрявого брюнета с мячом, приближавшегося к воротам соперника. Флор поёжился. — Да не мой он, — фыркнула я. — Опять тебе кто-то другой нравится! — воскликнула Моника — Вообще-то, он мне никогда не нравился. Он симпатичный, конечно, но бабник же. (Флор опять поёжился.) А сейчас… не могу сказать кто… Я не уверена ещё. Мне хотелось провалиться сквозь землю, но подходил к концу второй тайм и парням нужна была поддержка. — Ну расскажи кто хотя бы, — Гретта с воодушевлением подалась вперёд, и Надья вновь отложила книгу. — Ну-у, Устин ничего такой, — я перевела взгляд на другого игрока нашей команды, сухопёрого, высокого, смуглого. Рубан отвернулась, разочарованно вздохнув. Комментатор радостно объявил гол, и весь стадион скандировал имя Кайи Йозефия. — Ты слишком часто влюбляешь и тратишь время не на тех людей, — прокомментировала Моника. Я разозлилась. Мы с Моникой знакомы буквально с рождения и за семнадцать лет стали куда больше, чем просто лучшими подругами и близкими людьми. Но взгляды у нас были совершенно разные на каждую вещь и никогда не было общих интересов. Ох, какая странная у нас дружба, но какая она ценная! — Да я ж откуда знаю, тот он или не тот! И я говорю — может, я вообще ошибаюсь и это не больше, чем симпатия. (Моника Рубан: «Вы разговариваете вообще?») Нет… Но я постараюсь! — Хорошо, постарайся, пожалуйста. Все немного напряглись от сей беседы, но тут же раздался спасительный свисток об окончании матча. Четыре — ноль, первый день и первая победа! Мы подпрыгнули с мест, радостно крича. Я перевесилась через перила. Два метра — в принципе, не так и высоко… Но страшно, страшно, чёрт возьми! И джинсы пачкать не хочется… Я сглотнула. Оттулкнулась от нижней перекладины перил и перелезла на край площадки. Спорсмены ещё стоят на месте, не веря в результат… «Ия, не прыгай!.. Ия, ты дура!..» — Да, дура! — отвечаю я. Многие прыгали, и не было ничего. Вот и я прыгну. И прыгаю. Потому что жить надо здесь и сейчас, а жалеть когда-нибудь потом, в абстрактном завтра. Я бегу к ближайшему соотряднику — Климу, и крепко его обнимаю.