Зависимость

      Начало ноября встречает непрерывными дождями и диким холодом. Солнечных лучей с каждым днем становится все меньше, и в скором времени даже намек о них скрывается под плотными дождевыми тучами. Прошедший перерыв в колледжах на праздник прошел для многих затворничеством в кровати и любимым сериалом, в том числе и для ребят.       Уэйст из жизни Эми вновь пропал на неопределенное время. В арсенал его отмазок включились новые две: «Мне совсем не хватает времени на друзей» и «Отец хочет выделить место в своей кампании, поэтому я начинаю выполнять его поручения по работе». Правдиво ли было второе его изречение, девушка не хотела разбираться. В последние недели они совсем не виделись, а события прошедшего не заставляли ее скучать по нему. Более того, она поймала себя на мысли, что даже думает о нем не каждый день. И, странно было ей самой от этого факта, она не испытывает к этому никаких сокрушительных чувств.       Тусовку в доме Блоссом пришлось отложить на неопределенное время ввиду отсутствия у кого-то лишнего времени, желания пить или просто настроения. Не собирались все вместе они без малого уже неделю.       В уроках музыки Соник очень даже приуспел. Роуз, распознав в нем способности к обучению, решила давать ему играть более сложные мелодии, которые она начала играть только через год в музыкальной школе. В этом, она начинала думать, была ее оплошность, потому что неуспехи парня сопровождались его бубнежом и сдерживаемыми порывами агрессии. Скрывать свои чувства у него получалось хорошо, вот только Эми прекрасно видела его состояние, предлагала несколько раз разучивать что-то более простое, но Лостингер каждый раз отвечал резким и грубым отказом.       Непреодолимая и странная злоба на розовую ежиху отпустила его окончательно достаточно скоро. В голове мельтешили другие проблемы, помимо нее. Например, часть зарплаты, которую приносил отец. Это навевало его на мысли о том, что он вновь начинает квасить и пропивать деньги. Или учеба, которой начали заваливать после сессии, работа, после которой он валился с ног, даже не заходя в дом. А еще зудящий шрам инцидента месячной давности с его отцом и всплывающие воспоминания о том дне, когда он мог если не погибнуть, то сильно пострадать.       Рана затянулась, но шрам остался. Соник несколько раз думал, что рана эта была куда глубже, раз шрам до сих пор болит. Где-то очень глубоко в душе он сильно саднит, и шрам этот он никому не показывал и не покажет.       Тейлза везде звали участвовать в конкурсах, научных конференциях и прочей ерунде. Он старался браться за все, что принесет ему бонус к стипендии и дальнейшему карьерному росту, но по итогу все равно утопал в своих дедлайнах и кофе, который он хлестал по ночам как не в себя, а нервы его танцевали в голове чечетку на его терпении и выдержке.       Космо, будучи хотя бы на половину вникнутой в его научную галиматью, помогала ему как могла, при этом успевая выполнять свои обязанности старосты, доделывать коллективный проект, а до кучи еще и быть креативным организатором и фотографом на мероприятиях в своем колледже.       Что до Наклза, то он умирал со скуки, потому что кроме учебы и тренировками в зале он практически ничем не занимался. Два раза в неделю занимался волейболом со своей командой, лелея надежду и слова тренера претендовать на представление их учебного заведения в региональных соревнованиях. Он никогда не был ни активистом, ни научным деятелем, поэтому свободные вечера, которых у него было навалом, он проводил дома, запершись в своей комнате и играя в игры на компьютере.       Никто проблем и скуки его не разделял и нисколько не сочувствовал. Прауэр несколько раз советовал ему подтянуть учебу и почитать хоть какие-нибудь книжки, кроме спортивных новостей, на что шуточно ехидна спрашивал, что такое книжки? В особенности Руж постоянно называла его иждивенцем, бездельником и просто долбоебом, ведь за одни только три дня она сильно заебалась.

***

      Летучая мышь с тяжестью разлепляет веки от звона будильника — четверого по счету. Праздничные выходные не дали ей ровным счетом ничего, кроме лишнего часа на подрыхнуть. Вчера она провела последнее занятие для ее группы по растяжке перед недельным отпуском. Она настолько не вывозит совмещать две работы, что нарушила данное себе обещание несколькими годами ранее не брать выходные, но начальница лишь только понимающе кивнула, когда она просила эти несчастные выходные. Для девушки ее юного возраста она очень способная и сделала очень много для ее студии, по ее словам. Хотя бы она никогда не опаздывала на свои же занятия.       Холод пола неприятно покалывает ее ноги, когда она решается подняться с кровати. Натянув футболку до самых бедер, она легкой поступью шагает по коридору мимо комнаты родителей, слыша оттуда громкий храм. Фыркнув с отвращением, она бредет к кухне. Готовку она никогда не любила, поэтому в ход идут ее любимые блинчики для разогрева в микроволновке и крепкий кофе. Рейдиенс опустошенно оглядывает старые обои на стенах и ощущает дикую слабость в теле от недосыпания. Кофе давно не бодрит ее, но выпивать его после пробуждения — дело привычки. Во рту неприятный привкус сигарет, который она стремительно заедает и запивает под ревы своего желудка.       Приобняв себя руками и поежившись от холода, летучая мышь натыкается взглядом на весы и легонько дергает плечом. В голове разливается смесь противоречий и горечи. Она глядит на эти весы как на злейшего своего врага и мнется мучительную минуту. Стянув со своего тела пижамную футболку и штаны, оставшись в одних трусах, Руж становится на весы, задержав взгляд на покоцанной наклейке с красным сердечком на холодильнике, приклеянной в самом низу.       Лед металлических весов нещадно колит ее ступни, и покалывания эти доходят по телу до ее глаз, в уголках которых скапливаются маленькие слезинки. С опаской опускает взор вниз на цифру, заведомо расстроившись. Но цифра эта ее устраивает, пусть и не совсем. Она думает непроизвольно, что еще два дня можно поголодать, но тут же отдергивает себя, ущипнув за локоть. Она давала обещание Наклзу больше не голодать. Вспомнила, как он привел ее в чувства после голодного обморока, его крики и крепкие руки, которые обвили ее тело тогда.       Минутная слабость эта и воспоминания заставляют ее руки вздрогнуть. Рейдиенс спускается на пол и проходит к стулу, чтобы взять свою одежду, но скрип открывающейся двери заставляет ее замереть и покрыться ледяным потом. — Руж, милая, что ты делаешь тут в таком виде? — растягивая слова, пробасил мужской голос.       Девушка содрогается всем телом, хватается одновременно за одежду и за свою грудь, за бедра, чтобы прикрыться, и получилось у нее это очень неуклюже. Растерянность, страх и вечная обида порывают ее вскрикнуть: — Пошел вон, урод!       Но крик этот был до ужаса писклявым и даже забавным. Все ровно, что маленький ребенок просит купить ему понравившуюся игрушку с витрины магазина. Мужчина смеется, подходит к ней вплотную и зажимает между собой и столом, уткнувшись между ее ягодицами вставшим членом. — Ну что ты, моя крошка, я же…       Руж резко поворачивается и отталкивает его от себя с силой, тут же прикрывая ладонями грудь. Ее отчим отдоходит от нее на два шага и не перестает сводить с нее взгляда. Девушка наскоро одевается, пытаясь орудовать трясущимися руками. Голубые глаза пульсируют ненавистью и страхом, с которыми она прожигает угрожающе в нем дыру. — Дочка, что с тобой? Я же никогда ничего с тобой не сделаю, ты же знаешь, — искреннее удивление его голоса, в котором сейчас она ясно слышит непротрезвевшие отголоски вчерашней пьянки, выводит ее до безумия.       Она не успевает ничего ни сказать, ни сделать. Мужчина вновь подходит к ней, склоняется над ней и берет прядь ее белоснежных волос в руку. — Только сейчас заметил, что ты давно не стриглась. Раньше у тебя были такие длинные волосы, мне они всегда нравились. С этими выглядишь как пацан.       Перегар забивает ноздри, горячее дыхание подобно скользкой змее сводит горло в свои кольца и беспощадно душит, преграждая доступ к кислороду. Он вдыхает аромат ее волос и хочет по-отечески поцеловать в голову, но Руж, захлебнувшись в унижении и своем бессилии, ударяет кулаком ему поддых и уходит прочь быстрой походкой без лишних слов. Сейчас она была не в состоянии связать и несколько букв, чтобы на них его и послать.       Девушка выбегает в коридор и запирается в своей комнате. Опускается на пол, стиснув коленки и бьет маленьким кулаком по полу. Эмоции и головная боль, смешиваясь между собой в тугой узел, бьют по вискам и грудной клетке, готовой разорваться в любой момент.       Почему все это происходит с ней? Когда это закончится?..       Руж колотит кулаками по полу, на коже отпечатываются красные следы и синяки, рвет на своей голове эти ненавистные ей волосы, бьет свое ненавистное тело, царапает ногтями ненавистное лицо. Слезы, которые она едва ли чувствует от ноющих царапин, непроизвольно катятся по ее щекам и пощипывают кроточущие ранки. Стягивающие весь ее организм изнутри и сдавливающие органы чувства вырываются из нее с новой силой, когда она с отчаянием в голосе кричит на весь дом, истерически смеется и посылает своего отчима на три буквы, на которые у не хватило воли послать еще на кухне.       Да, он прав, он никогда не делал ей ничего плохого. Вот только, когда он появился в ее доме после смерти дорогого сердцу отца и мужа, по мере ее взросления проявлял к ней двусмысленные жесты. Он никогда не делал ей ничего плохого, всего лишь нюхал и трогал ее волосы, подглядывал из замочной скважины за тем, как она переодевается, шутил на темы секса с пятнадцатилетним подростком, спрашивал, сохранила ли она девственность.       Он никогда не делал ей плохо, но из-за него она возненавидела себя и до сих пор не может справиться с этим.       От воспоминаний к горлу подступает приступ тошноты, от которого становится дурно.       Отчим никогда не нравился ей, ведь появился слишком быстро после потери родного папы. Вспыльчивому подростку, вступающим в половое созревание, мать не смогла объяснить, что она вышла за него замуж из нужды в деньгах и чтобы заменить мужа, по которому она до сих пор плачет на кухне в одиночество по ночам. Точнее, даже не захотела объяснять, а привела его в дом. Сейчас она мысленно благодарит ее за то, что хотя бы удосужилась предупредить.       Личину свою он показал далеко не сразу, а первые звоночки произошли через полгода. В начале Руж старалась не обращать на это внимания, решив, что просто юмор у него хуевый и больше с ним не сталкиваться лишний раз. Но по мере формирования ее тела из детского во взрослое она стала замечать и другое. Даже шторку над дверью повесила на всякий случай и попросила починить замочную скважину, которую она давно сломала, снеся эту дверь с петель.       Девушка опирается ладонями о пол, повесив голову безвольно. Слезы бесшумно скапывают на голую, ничем не покрытую поверхность. Но Руж кажется, что звук падающих капель ее боли очень отчетливый и даже шумный, до невозможности раздражающий… терзающий створки самого ранимого места в глубине ее сердца, и она больше не выдерживает. Бьет по полу снова, окончательно отпечатав на своих руках синяки и бессильно валится на пол в мокрой местами от пота, вызванный диким страхом, футболке и пытается выровнять дыхание, смотря стеклянными глазами в потолок.       В те года ее мама не ударилась головой и не начала употреблять наркотики, до невозможности скучая по почившему возлюбленному. Она была разбита и сломлена, поэтому не поверила, когда Руж рассказала ей о дикостях, что творит ее новый муженек. Или же не хотела верить, потому что тогда он буквально оттащил ее от окна, когда она хотела распрощаться с жизнью. Некоторое время, Рейдиенс так думала, они были даже счастливы друг с другом, пока маму не уволили с основной работы ввиду объебанного ее состояния, и ей не пришлось брать ночные смены на каком-то богом забытом заводе из-за нелестной характеристики, с которой никто больше не желал брать работницу-наркоманку.       Она не верила ей и никогда не поверит. Более того, мать словно забыла о существовании у нее дочери, превратившись по виду и поведению в ходячего мертвеца. Но Руж не пытается больше ничего доказать. Единственное, чего она хочет больше всего на свете… — Скорее бы свалить отсюда!       Захлебываясь в горечи слез и своих всхлипах, летучая мышь ощущает новый приступ тошноты, от которого кружит голову. Как же давно она не чувствовала себя такой до жалости беспомощной.       Она никогда не простит его. Он сделал ее такой… уродливой. Никогда не простит ее. Она сделала ее такой ненужной.       Руж тяжело поднимается на колени. Затылок будто зажимают между двумя раскаленными наковальнями, взор затуманивает пелена из скопившихся в глазах слез. Девушка нездорово трясущимися руками берет телефон, пишет Наклзу, что ей очень нужно поговорить, ждет ответа пять минут, пишет еще несколько сообщений, но он ей не отвечает. Звонит, но Стоун сбрасывает звонок. В голове всплывает, казалось ей, давно искоренившая себя мысль: она ему не нужна. С губ ее слетает смешок, который становится с каждой секундой громче, срываясь на истерический хохот. Судорожно она звонит ему еще раз, на что получает сообщение с просьбой не мешать ему, когда он играет, с напоминанием, что он много раз просил ее об этом.       Разум ее отключается напрочь после этого, его застилают склизкие чувства из дичайшей обиды и абсолютной злобы. Заставляют без того дрожащее ее тело поддаться новому приступу тремора. Дыхание режет горло, а отбивающее жесткой сталью сердце задается в ускоренном, почти больном биении. Как обычно он не может быть с ней рядом, когда ей это очень нужно.       Воздержавшись от того, чтобы не швырнуть телефон в стену, она выпускает его из рук. Тот с гулким ударом падает на пол.       Девушка сутулится и смотрит долгие минуты в пол. Аккуратные плечи ее подрагивают в приступе панической атаки, контролировать которую у нее не остается сил. Но терпеть это долго она не выносит. Руж старается успокоить свое дыхание, но получается у нее это из рук вон плохо.       Рывком поднявшись на ноги, она открывает дверцу своего стола, достает оттуда ножницы. Подходит к зеркалу, кривит лицо, в отвращении глядя на отросшие ниже плеч кончики волос. Небрежно орудуя ножницами по-прежнему трясущимися руками, нисколько не успокоившись и игнорируя пощипывающие колющие ощущения на своих щеках от текущих слез, она отрезает наотмашь почти пять сантиметров от своих прядей. Плачет навзрыд, срывает голос криками и продолжает резать, пока от ненужной длины не остается и следа. Остается лишь неровный и резкий срез и кучка волос на полу.       Соник отправляет ей сообщение с вопросом и работе и настроении. Утром они вели непринужденный диалог обо всякой ерунде, но его пришлось отложить, чтобы выйти в студию к девочкам. Она читает его слова и снова смеется.       «Все нормально» — эту фразу Соник знает как не самую доброжелательную. Все знают фишку летучей мыши писать такое, когда у нее все сильно хреново. «Все хорошо» — на ее языке либо нормально, либо действительно хорошо. Иного варианта было не дано. Синий еж вновь спрашивает: «Что случилось?», на что получает довольно грубый ответ, что она не хочет говорить об этом.       Лостингер снова смекает, что дело в ее недо-папаше. По ту сторону экрана Руж не видит, но отчетливо ощущает промелькнувшее раненное сочувствие в глазах друга, которым он сверлит ее резкие слова. Ему слишком сильно знакомо то, что она чувствует, но слишком сильно для него далеко, что она чувствует.       «Успокойся, Руж. Думай о хорошем и самое главное — постарайся отвлечься», — парень, как и всегда, довольно лаконичен в словах поддержки, но между строк Рейдиенс читает его беспокойство и непреодолимую тягу набить ебло ее отчиму.       Один раз так уже было. Тогда, когда она сильно опоздала на их общую прогулку год назад с ним и Наклзом и в слезах звонила второму о том, что видела в спальне родителей. В тот раз он оставил дверь приоткрытой, и когда она проходила мимо, услышала томные вздохи и какие-то неразборчивые слова. Когда он вышел из комнаты, она зашла внутрь и проверила его телефон, на котором в широкомасштабном формате была фотография того, как она с обнаженным бюстом расстегивает свой лифчик. А фотографии той было около пяти лет, судя по дате создания и ее несозревшему телу.       В тот день они быстро примчались к ней, чуть не выбив дверь. Соник скрутил ему руки и опустил лицом вниз, прижав носом к полу, а Наклз готовился нанести удар и нанес бы не один, а Лостингер помог бы ему до полной радости, да только остановили их громкие просьбы подруги не трогать его. Не стоят ни он, ни она того, чтобы загреметь в тюрьму.       Полиция и никакие доводы ничего сделать не смогли, ведь фотография на тот момент уже была удалена. Наверняка, она была не единственная, и тогда это потрясло и напугало ее до глубины души. Но больше всего ее напугал разъяренный вид Наклза, которого она умоляла не нападать на него. Таким, она клялась тогда, она не видела его никогда.       Поступивший звонок того, о ком она думала, выводит ее из раздумий, на которые она бессознательно переключилась. — Что ты хотела, Руж? Тут такая напряженная катка была, не дуйся, что не ответил, — беззаботно проговаривает Стоун, и тон его почему-то выводит ее из себя. — Ничего уже не хотела, нахуй иди, — выплевывает летучая мышь с непреодолимым желанием сбросить трубку. — В смысле… — голос его мгновенно становится опешившим. — Чего ты бесишься, я не понимаю? Могла бы сказать, что у тебя произошло, раз уж было так срочно. Я думал, ты опять мне милые видео хочешь показать или рассказать о чем-нибудь… — Я сказала, иди нахуй! — сорвавшимся окончательно голосом кричит в трубку девушка и сбрасывает звонок.       Она проводит рукой по лицу, заправляя назад выбивающиеся из общей копны волос прядей, запрокидывает голову и беззвучно произносит что-то, о чем после схлынувших чувств будет жалеть.       Конечно, она могла бы ему сказать, но не захотела. Потому что, зная, что она дома, он должен всегда отвечать на ее звонки. Они не уславливались об этом, но Руж думала, что это и так очевидно. Спустя столько времени она до конца не научилась просить у него помощи, и проскользнувшее на дне опустошенного сосуда как дополнительная капля яда чувство вины подбивает ее на новый всхлип.       Упирает голову в колени, прижимает уши к голове. Постепенно подрагивания плеч и плач сходят на нет. В голове начинает звенеть.       Как же тошно.       «К тебе приехать? Либо скажи уже, что произошло». Какой же он тупой. Отвечает ему: «Мне без разницы», даже сейчас не собираясь признавать свою неправоту.       В ванной под струями горячей воды она скребет свою кожу до скрипа. Скребет до тех пор, пока на ней не остаются покрасневшие следы от кипятка и трения жесткой мочалкой. Желание снять с себя слой кожи превышает всевозможные ее желания. Запотевшие стены кафеля, по которым она бессильно мажет пальцами с каким-то потусторонним желанием за что-то ухватиться, не отвечают ей встречным порывом. Отпечатывается только след от пальцев, по которому вниз стекает капля воды.       Прошлая одежда выкидывается в мусорку. В широком черном худи и широких штанах она опускается на кровати в полнейшем опустошении. Глядит в потолок с глупой надеждой увидеть на нем ответ на мучивший ее уже долгие годы вопрос: что ей делать дальше?       Мужские крики в коридоре заставляют ее встрепенуться и подняться на ноги. Она не помнит того, как вскакивает и начинает бежать на звук, заставая прижатого к стене отчима и взявшего его за горло Наклза. — Что ты с ней сделал, тварь?! Отвечай, блядина! — он ударяет голову мужчины о стену, вызвав у того очень жалкий писк. — Да ничего я не делал! Псих ебучий, отпусти меня! — рычит тот в ответ.       Отчим ее, будучи буквально крысой худощавого телосложения, был явно напуган этим, но все равно пытался вывернуться и не выказывать страха. Грозно возвышающийся над ним, словно гора, Стоун пылает настоящим гневом и стискивает руку на его горле сильнее.       Он не сразу замечает возникшую в проходе девушку. Когда их глаза пересекаются, ехидна ослабевает хватку. — Наклз, отпусти его. Он этого не стоит.       Парень повинуется. Мужчина удерживается на ногах и кашляет в попытке ухватиться за необходимый кислород. Орет гневливым тоном: — Чтобы больше тебя я тут не видел, ублюдок!       На секунду он разворачивается, чтобы отвесить ему кулаком как можно сильнее и больнее, но на поднятую широкую руку опускается маленькая женская ладонь, которая обхватывает его локоть и уводит в свою комнату. — Ты что творишь?! — бушует Руж, с хлопком закрыв дверь. Былые силы вернулись ей в тот же момент, когда они остались одни. — Я же говорила не трогать его! Он не… — Да мне похуй! — не выдерживает ехидна, отойдя от девушки на безопасное расстояние. — Я не хочу, чтобы он вредил тебе и дальше! — Да что ты?! А обо мне ты подумал? — Как видишь, подумал! Сказала бы спасибо! — Тебе спасибо? А тапком в ебло ты не хочешь?! Что бы я делала, если бы ты загремел в тюрьму? — Если бы ты расстроилась, что я бы попал в тюрьму, то не ебала бы мне мозги, когда я приехал тебе помочь! — Да мне не сдалась твоя помощь, как и ты сам! Я ненавижу тебя! Слышишь?!       Горло терзает новые истошные крики и боль, вырвавшаяся наружу новыми потоками слез. Она опускается на колени и вновь погружается в пучину, из которой старалась выплыть изо всех сил. — Тогда я могу уйти. Хочешь этого?! Чего молчишь?!       Он подходит к ней ближе резким порывом, агрессией своей пугая лишь больше. Руж лопочет сквозь всхлипы, чтобы он убирался к чертовой матери, и вздрагивает, когда он так резко оказывается рядом с ней: огромный, высокий и взбешенный. Наклз не замечает того, что напугал ее, вместо этого решительными шагами направляется к двери. Пальцы его касаются ручки, которую он дергает вниз, и слышит позади себя усилившиеся звуки рыданий.       Психует, глубоко вздыхает, пытаясь успокоиться. В сознании всплывает давно канувшее в небытие воспоминание, которое он хотел забыть. Когда она так же в истерике годом ранее разозлила его до невозможности, и он ушел, оставив ее одну. Хотел сделать как лучше, но тогда сделал только хуже. Этого он не хочет допустить снова.       Подходит к ней, опускается рядом и крепко обхватывает ее трясущееся тело руками. Руж пытается вырваться из объятий, кричит о том, чтобы он отпустил ее и уходил прочь, бьет кулаками по его крепким плечам.       Наклз выдерживает это так же стойко, как и всегда. Стискивает плотно зубы и обнимает Рейдиенс крепче, чтобы присечь любые попытки вырваться. Она больно бьет его и цепляется случайно за его длинные иглы, но он, хмурясь с каждой секундой все больше, выдерживает и это. — Прости меня. Я виноват. — Я же сказала тебе проваливать! Я не нужна тебе, а мне твои вонючие извинения. — Нет, нужна, — с болью в голосе произносит Наклз, опуская одну ладонь на ее голову и лишь сейчас замечая обкромсанные волосы. — Да не пизди! Была бы нужна, ты бы ответил на звонок или приехал раньше, когда мне было хуево. — Прости, я не знал, — тихо проговаривает он, с нежностью проведя пальцами по ее волосам. — Ты никогда ничего не знаешь! Достал меня уже, — обидчиво хнычет в конце Руж, перестав вырываться.       Она немного и с осторожностью расслабляется в его руках. Стоун не перестает сжимать ее в руках с такой же силой, боясь, что она оттолкнет его. — Прости меня.       Девушка обмякает окончательно. Не говорит ни мелькавших извинений за свои слова, ни вопрос о том, откуда он узнал, что с ней. Выводов было три: либо он ломанулся исправлять свою ошибку, осознав, что сделал; либо ломанулся без осознания; либо ему рассказал Соник. Что не было в его стиле, обычно в их дела любовные он не лез так назойливо, считая это дополнителой головной болью, поэтому этот вариант отпадает моментально. Это заставляет ее обвить его шею в ответных объятиях.       Несколько минут они сидят друг напротив друга и бессловесно обнимаются. Осознав, что тогда, что сейчас она все так же в нем нуждается, несмотря на свое упрямое убеждение справиться самой. Руж вздрагивает, Стоун шевелится. Какая-то неприятная горечь мажет язык и горло, когда она видит, с какой болью и тоской он берет кончики ее волос между пальцев и с осторожностью оставляет на них поцелуй.       Жест этот вызывает толику смущения. Девушка снова жмется к нему, в этот раз еще сильнее, ощущая желание чувствовать его родной запах, желание никогда не выпутываться из его рук, ведь только они даровали ей спокойствие и защищенность. — Наклз… Спасибо.