All For Us

Лайт ударил его лампой, а сверху приложил кулаком. Эл ощущал обе шишки, и, судя по степени болезненности, даже мог определить, какая от чего. Лайт, видимо, смог догадаться о том, что гараж был заблокирован тоже, и даже не пытался искать его. Спустившись вниз, он передвигался в темноте в поисках выхода. Ему повезло, и он выбрался наружу, не наткнувшись на сотрудников. Входной комплекс усложнил ему задачу, поэтому Лайт разбил окно между первым и вторым этажом, и спрыгнул вниз с довольно большого расстояния. Везение и тут не оставило его, и он не получил возможных от такого падения травм. Гроза и начавшийся дождь ухудшали обзор, и среди деревьев было бы невозможно что-то разглядеть. От дома вела одна дорога, по которой до этого проезжала машина. Дождь размыл землю и превратил ее в сплошную темную лужу. Эл бы отдал около одного процента на успех побега, что могло случиться только в самых невероятных сценариях - машина в такой охраняемой глуши, готовая подвести незнакомого, странного человека или невероятная выносливость Лайта, построенная на адреналине. Но один процент - это формальность. Один процент существовал всегда. В таких случаях Эл привык округлять до слова «никогда». С вероятностью в почти тридцать процентов Лайт мог скрыться в лесу и потеряться там. Что означало смерть. И самый вероятный сценарий. Лайт преодолел около половины километра вдоль дороги, прежде чем машина с водителем настигла его и вернула обратно, накачанного снотворным. Эл очнулся спустя несколько минут, смог спуститься вниз и ждал новостей там, прижимая к затылку лёд. Он сидел на первом этаже, в своей комнате на стуле, поджав под себя босые ноги и чувствуя, как прохладная вода стекает за шиворот белой кофты, когда Лайта привезли обратно. Он лежал без сознания, прямо как в первый день здесь. Автоматическое повторное включение сработало, вернув свет. Эл поднялся наверх, лично убедился в том, что дверь удалось закрыть, и вернулся к себе. Эл знал, что Лайт считает его своим врагом, пусть и ведёт себя с ним в духе подросткового максимализма. И он знал, что Лайт никогда не то, что поблагодарит его, но и не воспримет ситуацию в таком ключе. Эл знал, что он, так или иначе, связывает себя по рукам и ногам, проворачивая свой план. О местоположении Лайта знает очень отграниченный круг людей, и если с Эл что-нибудь случится, Кира будет незамедлительно переправлен в Токио, где правительство в тихом порядке превратит смерть на бумагах в реальность. Если Эл захочет уехать навсегда, это может обернуться для Лайта худшим итогом, чем смерть. Ведь в таком случае он останется заключён в этом или другом месте в совершенном одиночестве. Эл знал о своих пороках и не старался с ними бороться. Сладости, чтобы питать мозг. Самовлюблённость, чтобы напоминать себе, как много он сделал для Лайта. Но что действительно раздражало - никак не получилось поставить Лайта в позицию обязанного даже в своей голове. Эл мог воспринимать его только на равных. За всю свою долгую карьеру Эл обзавёлся разными знакомыми , которых он впоследствии привлекал к сложным делам. Он никогда не обращался к подросткам, кроме своих воспитанников. Когда Лайт так быстро влился в расследование, это казалось чем-то самим собой разумеющимся. Эл был восхищен. Иногда у него проскальзывала мысль, что всё дело в этом – Лайт напоминает ему воспитанников Дома Вамми. Только его жизнь складывалась по-другому – у него была семья, потолок ожиданий, которым он должен был соответствовать, был гораздо ниже, чем у последователей Эл, и всё равно, он повторил судьбу не лучших из них. Элу кажется, что он отчасти затеял всё это безумие, чтобы меньше думать о первых. Первых буквах.

***

Утро встречает холодом. Окна не должны пропускать ветер, но откуда-то сквозняк. Эл привык к холоду, первую минуту ему не хочется покидать холодные простыни. Потом мысли, начавшие работать на автомате, уже не остановить, и пальцы тянутся к телефону. У Эла с детства отличное зрение, но он совсем не удивится, когда лет через десять ему понадобятся очки. Сопутствующий карьере ущерб. На бортике раковины лежат одноразовые тапочки, прямо как в европейских отелях. Это наверняка оставила уборщица. Она не находилась тут постоянно, сегодня утром её привезли вместе с оборудованием. Эл сначала игнорирует их. Выйдя из душа, всё-таки вздыхает и разрывает упаковку. На завтрак у него чайный пакетик с пятью ложками сахара. После вчерашнего у него небольшая мигрень, из-за чего есть не хочется. Эл смотрит на часы в углу монитора. Восемь. Он хрустит пальцами, которые затекли от долгого печатания. В голове витают обрывки информации на французском из локального форума про поставку оружия. Это был не его профиль, но в последнее время появлялось все больше, представляющих опасность на государственном уровне. Его прошлое дело же тоже было связанно с терроризмом. Эл подозревал, что вскоре его захотят отправить куда-то южнее для поимки действительно опасных группировок. Стоило подготовиться сильнее, чтобы скорее со всем разобраться и вернуться. Эл не отец Лайта, чтобы носиться с ним каждый день. И то, что до этого он почти не покидал этот дом, не значит, что это не случиться в будущем. Эл прикидывал, что будет отсутствовать от одного до нескольких месяцев. На это время он бы приставил к дому повышенную охрану. Возможно, разрешил бы Ватари навещать Лайта. Или общаться дистанционно. Ватари был единственным человеком, кого Эл мог бы отправить к Лайту, не опасаясь, что тот попадет под его влияние. Не считая некоторых воспитанников, но об их существовании он Лайту никогда не расскажет. Эл, медленно шаркая, взошел наверх и остановился перед дверью с паролем. Затем вынул из кармана замок и положил на пол рядом. Ввёл код и оказался внутри. Лайта не было в гостиной, но дверь в спальню была открыта. Значит, кухня. Лайт опирался на столешницу боком, разглядывая вид в окне. Он встретился с Эл взглядом, когда тот появился в проёме. Так они замерли на пару секунд, прежде чем Эл скрылся в гостиной. Лайт должен был пойти следом. Он мог сесть на кресло напротив. Сел на диван, рядом. — Здесь дожди всё время, прямо как в Англии. У тебя нет мигрени? Молчание. Лайт расхохотался. Он повернулся в сторону Эл. Эта его обычная поза: скрещенные на груди руки, нога на ногу. Это явно не жест того, что он закрыт, а наоборот, и он это знает. Хотя в первые дни их знакомства в университете старался выдавливать из себя скромного студента. — Не могу понять, ты псих или идиот. Как голова? Эл поморщился от фантомной боли. Раны не было, но шишка знатная. — Терпимо, хотя это было некрасиво с твоей стороны. Но теперь мы квиты. Лайт косится на свои повреждения. По нему сегодня чертовски сложно сказать, что он думает. Как всегда, впрочем. — Не думал, что ты чувствуешь себя виноватым. И если судить по совести, тогда мне стоит приложить тебя ещё несколько раз, а то обмен неравноценный. Смотрит оценивающе, чуть-чуть ухмыляется, глаза злые-злые. Эл то ли хочется его встряхнуть (задушить), то ли отсесть подальше. Он даже не пытается улыбаться. И заводить разговор тоже не пытается. Пару минут молчания Эл упивается тем, что Лайт продолжает сидеть в его компании из-за того, что цепляется за любое общение, и тем, что из-за своей гордости тот никак не может заговорить. — Ты когда-нибудь подделывал собственную смерть? Лайт спрашивает не потому, что стал его фанатом и мечтает послушать его биографию. Он хочет узнать любую информацию, касающуюся его собственного пребывания здесь. Эл видит это ясно, как день. — Да, подделывал. Формально говоря, меня сложно найти в документации как существующего человека, – он тянется потереть шишку, но успевает остановиться и рассеяно почесать щеку, – Это зависит от страны, времени и обстоятельств. Но ты и так должен был догадаться. — Ну конечно. — Меня интересует ещё кое-что, – Лайт смотрит на него отстранённо, но по нему видно: он удивлён тому, что Эл отвечает на его вопросы, и сейчас пытается нащупать границы дозволенного. — И что же? Тут повисает секундная пауза. Эл не знает, как её интерпретировать. — Теперь я ничего не смогу сделать с этой информацией. Ты говорил, что вы работали с Мисори над одним делом. Что это за дело? Помнит имена жертв. Эл интересно, помнит ли он все имена, которые записал в Тетрадь. Он знает, что у Лайта хорошая память, но невозможно запомнить всех. В какой-то момент первые имена должны были начать забываться, или наоборот, все новые должны были размыться в сплошное серое пятно. Эл интересно, когда это произошло. Он виделся с ней лишь однажды. И эта встреча могла решить его судьбу, если бы Мисора была чуть сообразительнее. Что ж, во-первых, она сама была бы жива, будь она сообразительней, а во-вторых, не ему судить её способности, когда она так выручила его в прошлом. Так вот. Если бы Наоми поняла, с кем она виделась, то рассказала бы об этом Лайту в их встречу. А так, ценой своей жизни, она дала ему время, спасительную фору. Он не стал бы рассказывать это Лайту. — Она работала на меня, моего вклада там почти и не было. Я был в другом городе, координировал её немного. Эл задумчиво разглядывал потолок. Затем понял, что Лайт очень странно пялится на него со своего места, и медленно опустил взгляд. Он задумался, а не смотрел в мифические Небеса, где могла сидеть эта смелая женщина. Бред же. Эл помолчал, прежде чем сухим тоном сказать: — Она была отличным агентом. Не преступником. Как и её жених. — Сопутствующий… — Ущерб. Говоришь, как психопат. Лайт покачал головой. Он выглядел недовольным, как и каждый раз, когда ему указывали на прорехи в его картине справедливого мира. Спрашивает опять: — Что это было за дело? Сейчас ты можешь мне рассказать. — Серийный убийца. Она смогла предотвратить последнюю смерть, посадить преступника. Детали оставлю при себе, уверен, ты понимаешь. — Готов поспорить, это был выдающийся серийный убийца, иначе бы ты не взялся за дело. Но, видимо, не настолько выдающийся, чтобы присутствовать лично. — Не льсти себе. Эл вздыхает. Везде ищет повод для гордости. И откуда это берется? Лайт же из хорошей семьи, обычно в таких нет детей с синдромом отличника. — Мисора была умной. Она представляла угрозу. Если бы я не перехватил её в отделении, то был бы раскрыт. И это ещё одно доказательство тому, что Тетрадь оказалась у меня не просто так. — То есть ты хочешь сказать, что каждый раз, когда ты ошибался, тебе помогали Боги? При упоминании Богов Лайт заметно скис. Эл сразу вспомнил кошмары, которые преследовали Лайта, когда он только оказался в этом доме. Как-то связано с Шинигами? Видимо, Шинигами второй Тетради оказался не таким приятным, как Рэм. Где он сейчас, когда Тетрадь спрятана? Вернулся в мир Богов Смерти? Стоит рядом с Тетрадью, где бы ни было это место? Следует за Лайтом, сидит прямо сейчас рядом с ними в этой комнате? Эл едва заметно вздрогнул. Он не мог ничего с собой поделать, упоминание этих существ вызывало зудящую тревогу. Лайт бы над этим посмеялся. — Я ошибался не чаще тебя. Единственное мое поражение – это оказаться здесь. Лайт поднялся на ноги и подошел к окну, замирая перед ним, как будто рассматривая это метафоричное «здесь». — Ты хотел учиться и пойти работать в полицию. Если хочешь, я могу принести учебные материалы, чтобы ты продолжил проходить университетскую программу. — Ты издеваешься? Лайт поворачивается. Опять разозлился. Эл чувствует себя в Дне Сурка. — Нет. Я подумал, что это скрасит твоё пребывание здесь. И пусть ты не сможешь работать в полиции, мне казалось, что криминалистика в любом случае тебя и интересует. Вздох. — Не откажусь. Все книги здесь я прочитал. Что, сидел за ними днём и ночью? У Лайта под глазами небольшие синяки. Зачем? Пытается отвлечься от пребывания в заточении? Или так понравилась литература, которую Эл для него подобрал? Или хотел прочитать всё, чтобы у них было больше тем для разговора? Ему не нужно этого делать, они и так могли обсуждать всё, что угодно. Просто пока между ними была стена холода, осуждения и конфиденциальности. — Хорошо. Если ты хочешь что-то конкретное, говори. Из художественной литературы я бы мог принести тебе Уайльда или Достоевского, но, боюсь, ты относишься к их творчеству по-другому. — Зря ты думаешь, что я увижу здесь намёк. Уморительное чтиво, как по мне. Эл удивлён. Дух пафоса кажется Лайту уморительным? Нет, Эл, конечно, с ним отчасти согласен, но не думал, что тут их мнения совпадут. — Не нужно ничего конкретного. Лайт опускается обратно на диван. Дальше разговор не клеится, и Эл опускает взгляд на полку, где лежат шахматы. Под ними карты. Эл не любит азартные игры, однако это лучший способ заняться чем-то, способным вывести на эмоции без необходимости разговаривать. Он тянется за ними, не рассчитывает расстояние и едва не падает с дивана. Под насмешливым взглядом встаёт, засунув руки в карманы голубых выцветших джинс и идёт нормально. Когда карты ложатся перед Лайтом, ему очевидно становится смешно. — В покер или дурака? — Тебя не смущает, что я несовершеннолетний? Эл вытаращил глаза, как будто впервые об этом услышал. Затем прекратил паясничать и сел рядом, беря колоду в руки и начиная её перетасовывать. — Если честно, нет. Они играют раунд в покер, раунд в дурака. В покере выигрывает Эл, он почти не блефует, а ставит почти всё. Лайт играет хаотично, и точно так же злиться, когда проигрывает. В дурака ему удаётся сравнять счёт, но только потому, что ему достаются удачные карты. На это не перестаёт жаловаться Эл всё то время, пока они обедают. Лайт ест рис с лососем, Эл – лапшу с грибами и кусок торта. Потом они играют в покер опять, и на этот раз партия действительно оживлённая. Эл ругается и задаётся вопросом, кто же так научил этого примерного школьника играть, на что Лайт отвечает, что не ожидал от блюстителя правопорядка пристрастия к азартным играм. В итоге с небольшим отрывом побеждает Лайт, и Эл совершенно спокоен, потому что он серьёзный человек и умеет принимать поражение, особенно в такой игре и в такой компании. Лайт, глядя на его лицо, громко смеётся, даже фальшиво выдавливает злорадным смех, так думается Эл, когда он взвешивает плюсы и минусы швырнуть в того картой. Тогда Лайт, видимо, чувствует его намерения и с абсолютным отсутствием раскаяния признаётся, что подтасовывал карты. Из-за этого они устраивают ещё один, совершенно честный раунд, который превращается в два, три, и «Я пойду» от Эл в полночь.

***

Эл сидит в комнате с множеством камер. Они с разных ракурсов показывают происходящее на этаже выше, но Эл туда не смотрит. Перед ним стоит ноутбук, на котором другое изображение. Там серая стена и край стола. Непонятный шум, прежде чем на стул на другой стороне камеры приземляется девушка. Она выглядит плохо, совсем на себя не похожа. Эл замечал, что Лайт выглядит чуть хуже (более бледный, худой, волосы отрастают, злой взгляд), но здесь перемены гораздо сильнее бросались в глаза. Эл вспоминает обложки журналов, на которых был совсем другой человек, это лишь бледная тень, копия Мисы Аманэ, которую он виде вживую во время расследования. Она вздыхает, когда поднимает взгляд на экран. По камере раздается неприятный синтезированный голос. — Миса Аманэ. Я бы хотел задать тебе вопрос. Где вторая Тетрадь Смерти? С места в карьер, Аманэ этого явно не ожидала, она смотрит немного потерянно. Затем на её лице возникает очень слабая улыбка. — Я не знаю. Эл помнит, как он фальсифицировал её похищение. Она была так напугана, и ничего не сказала. Сейчас она не напугана. Эл склоняется к тому, что ей известно хотя бы приблизительно местоположение Тетради. Пятьдесят три процента на сорок семь. — Предлагаю подумать ещё раз. Это очень помогло бы расследованию. Уменьшить твой срок у меня не получится, судьи и так пошли тебе навстречу. Однако у меня есть кое-что, что может тебя заинтересовать. Миса разглядывает стол, руки сложены на коленях, на губах всё ещё блуждает полуулыбка, пока она его слушает. Сначала Эл показалось, что это удовлетворение от того, что они ещё не нашли вторую Тетрадь. Теперь он думает, что это может быть признак безумия. Ему прекрасно известно, как влияет заточение на изначально нестабильных людей. Лайт не был изначально нестабильным. С ним совсем необязательно будет также. — После похорон Ягами Лайта мы конфисковали часть его вещей. Среди них обнаружились записи, которые он делал на протяжении года. Там упоминается его деятельность в качестве Киры, в том числе и то, как он покарал твоих родителей. Там есть информация и о тебе. Её совсем мало, но это довольно занимательно. Эл видит, как быстро меняется её лицо ещё на первых его словах, как только он упомянул похороны. Дальше выражение не разглядеть, лицо спрятано за спутанными светлыми волосами. Никаких записей нет. Но он и так прекрасно знает, что сказать Мисе, чтобы ей это понравилось. И он прекрасно знает, что она хотя бы отчасти верит в эту ложь. Не может не верить, потому что он даёт ей надежду. А надежда, пусть и сомнительная, для неё явно лучше горькой правды. В этом Эл от неё сильно отличался. — Разумеется, он был надежно зашифрован. Всё это время я пытался взломать шифр, и вот мне это удалось. Получишь часть о себе и убийстве твоих родителей, если расскажешь всё, что знаешь, о местоположении Тетради. Эл молчит. Теперь её очередь ответит. Проходит около двадцати секунд, и перед ним снова её лицо. Совершенно невозмутимо отвечает ему: — Я ничего не знаю. Ничего. Даже если бы и хотела рассказать, я не могу. Теперь Эл уверен на восемьдесят девять процентов. Он склонился к экрану, пристально глядя ей в глаза. Не моргал. Всё было ясно, как день. Аманэ будет защищать, как она верит, память Лайта, его наследие, до самого конца. Неважно, что он сейчас ей наобещает. А больше ничего предложить он и не может. — Ты сделала выбор. Неправильный, потому что Лайт мёртв, и теперь у тебя не осталось ничего от него. Прощай, Аманэ Миса. В маленькой камере со спёртым воздухом сидит девушка и широко распахнутыми глазами на затухающую букву L на экране. Она поворачивается к стене, медленно опускается на колени и начинает что-то шептать. В комнату заходит надзиратель. Он забирает компьютер и выходит, настороженно поглядывая на хрупкую фигуру на полу. Заламывая руки, силуэт остаётся в камере один. За стенами тюрьмы – ночь. Об этом она не знает, ей ничего не видно. Шёпот ускоряется и переходит в крик. Надзирателя за дверью пробирает дрожь.

***

Грязь чавкает под лёгкими ботинками. Ветер треплет ветки деревьев, они колючие, от них приходится уворачиваться. Тяжело дыша, человек уверенно двигается вперед. На нём короткий плащ, чтобы не цеплялся за корни. Близко, уже близко. Если замереть на месте и оглядеться, лес будет казаться сплошным диким организмом, одинаковые стволы со всех сторон, чернота неба дави т сверху. Но человек точно знал, какие детали искать взглядом, видел такие маленькие отметки, которые никто другой не заметит. Конечно, с фонариком было бы сподручнее, но у человека его не было. Лучше уж так, в темноте, чем что-то испортить. Света звёзд достаточно. Они приведут, куда нужно. Человек проскользнул между двумя деревьями и оказался на совсем небольшой поляне, парой метров площадью. Он замер буквально на секунду, опершись руками в колени и вдыхая свежий воздух леса. Сбоку что-то хрустнуло, и незнакомец резко обернулся, готовый припасть к земле и найти там надёжное укрытие. Нет, это животное или ветер. И хорошо. Осталось так мало до цели. Человек сделал пару шагов, останавливаясь напротив дерева. Оно выглядело совершенно обычно, ничем не отличалось от кучи других, стоявших рядом, но человек встал перед ним уверенно, как будто шёл по указателям. Из сумки на плече он достал маленькую лопату. Такую обычно используют для работы в саду при пересадке растений. Он присел на корточки и провёл ладонью по земле. Вот. Надо копать здесь. Маленькое лезвие вонзилось в твёрдую почву, на которой почти не было травы. Раз удар, два, три. Пришлось повозиться в земле пару минут, прежде чем человеку удалось добраться до цели. Но он и не хотел торопиться. Из-за спешки можно было ненароком повредить то, зачем он сюда пришёл. А так всё прошло просто отлично. Незнакомец склонился на вырытой ямой и достал черный свёрток. Дрожащими руками разорвал обёртку и увидел, что было под ней. В темноте на тёмном фоне можно было с трудом разглядеть буквы. Человеку не нужно было приглядываться, он знал, что там написано. Он прижал находку к себе, потрясённо вздыхая. Неужели он держит это в своих руках? Человек поднял сияющий взгляд в небо. Там звёзды улыбались ему в ответ. Они сияли так ярко, как огни свечей в руках его Братьев в нескольких километрах отсюда. Они исполнят своё предназначение. Ради этого момента стоило жить. И тихий шёпот раздался на поляне, сливающийся с криком в тюрьме на другом конце страны, сплетающийся в единую молитву.