бабочкин охранник

pacify her. she's getting on my nerves.

      Чонгук жуёт губу, пока Тэхён открывает бутылку вина. Горлышко её пачкается от касаний грязных рук – они не хотят идти домой. Ускользнуть им удалось с трудом, но оба были бы согласны, что такой провал – пиздец ебейший. Но они выстояли, выждали, пока отряд с фонариками и собаками отойдёт, предоставляя им возможность съебаться в тихую, но быструю.       Чонгук смотрит на Тэхёна, который с досадой оглядывается на закрытые магазинчики вокруг. У них нет даже пластмассовых стаканчиков, чтобы налить туда вино, придётся пить с горла. И у Чонгука от такого Тэхёна разрывается сердце, потому что сейчас он не выглядит как-то выёбисто, не пытается шутить глупо: он тоже был напуган, тоже не понимал, что делать, хотел защитить их любой ценой.       — Почему ты написал именно мне? — Тэхён усаживается на лавочку рядом с Чонгуком, их коленки соприкасаются, от чего Чон сжимает кулаки в карманах куртки. Приятно и волнительно, всегда как в первый раз.       А почему? Младший вздыхает, потому что сам для себя отвечает очень свободно. К нему не относились никогда так, как относится старший, когда помогает тащить труп, не задавая лишних вопросов, не боясь участи "соучастника"; когда вытирает его слёзы, закрывая Чону рот рукой, чтобы не было слышно всхлипов, пока в их сторону светят противными фонариками, а служебные собаки пытаются ощутить запах.       Стоит ли это объяснять Тэхёну?       — Я не знаю, — он отпивает вина из бутылки и кривится. "С Новым годом", хочется сказать. И ирония тут очень смеётся над двумя грязными и вонючими, что сидят на лавке у мелькающего света придорожного фонаря, заливая в себя холодное и противное. С ебаным Новым годом, чтоб его. — Я вообще ничего не знаю теперь. Как я смогу общаться с Намджуном после этого?       — Не общайся какое-то время, потом отпустит, — Тэхён не смотрит на Чонгука, куда-то вдаль. На улице нет снега, но есть приморозь на местах, где были лужи. Вот такая здесь зима – такая же унылая и убитая. — Не кривись, у тебя нет другого выбора, если ты не хочешь, чтобы тебя упекли на пару лет.       — Он был мне хорошим другом.       — Верю.       Молчат, пока пьют.       И Чонгук не знает, откуда в нём столько вопросов, желаний и чувств по отношению к чужому имени. Но он хочет быть чуть ближе, хочет точно знать, что между ними всё в порядке, что Тэхён рядом.       Хоть и взаимоотношения их непонятны, как и их уровень.       — Тэ, я… Извини за это.       — За что? Я всё равно бы не отказал тебе, потому что это мой выбор, и…       Он мычит, потому что на губах чувствуется не только вкус вина, но и теперь Чонгуковых потресканных. Целоваться сейчас – больно, неприятно, потому что губы саднят, потому что не успевают заживать от новых укусов Кима, но хочется до щекотки под ладошками.       — Тэхён, кто мы?       — Мы?       Тэхён осматривает лицо напротив: оно блещет молодостью и красотой, хоть и просит об отдыхе и сне, хоть и хочет больше витаминов в организм, но Чонгук всё ещё до ужаса красив для Тэхёна.       И он не хочет делать ему больно.       — Чонгук… — боится увидеть на чужих глазах поводок слёз, поэтому губы нервно облизывает и отпивает ещё вина из их общей бутылки. — Я не готов давать никаких обещаний, потому что… ещё не время. Ты хороший, и ты мне правда нравишься, но сейчас не нужно этого делать, мы ведь почти не знакомы.       Поздно.       — Чонгук, нет-нет, только не плачь снова, прошу, — Тэхён ловит себя на мысли, что его чёрствое сердце трещит швом от этого вида. Он знает, какой сумасшедшей выдалась эта ночь для младшего, эта неделя, эта жизнь. И ему на какой-то момент хочется быть искренним, искренним до дрожи в коленях, чтобы навсегда и надолго. — Пожалуйста, не нужно, Чонгук, я же всё ещё рядом, эй-эй.       Он собирает остатки силы в руках, потому что именно сейчас на хмельную голову – он боится того, что становится зависим от чужих эмоций и чувств. Так, как и зависим от своей болезни. У последней с Чоном есть определённые сходства.       Наверное, поэтому Тэхён и выбрал Чонгука.       — Тэхён, ты не хочешь быть со мной, потому что… Потому что я ебанутый на голову, да? Мне так жаль, что…       — Замолчи! Что за глупости ты говоришь? Я не говорил, что не хочу быть с тобой, я просто…       "Не уверен, что ты выдержишь всё".       Тэхён боится потерять своего мальчика и понимает это тогда, когда снова выцеловывает его влажные щёки и подтягивает к себе в объятья через верхнюю мешающую одежду. Они тесно. Тэхён боится, потому что ещё никто не выдержал.       — Ты уйдёшь?! Ты уйдёшь от меня, потому что я… Я убийца! Тэхён, блять, я так…       Чонгук хочет умереть сегодня сильнее, чем обычно. В этом мире для него не осталось места, а мост жизненной потери горит отчаянием, разрывая канаты, на которых был натянут. Чонгуку страшно от самого себя, ведь он таким быть не хочет. И это слёзы отчаяния.       А Тэхён понимает буквально каждую боль в чужом всхлипе. И рвёт на себе швы, тоже ощущая возрождение своей.       Он делится честностью и этим сам себя хочет разрубать, ведь не в его это приоритетах, не в его это квалификации, но он учится.       Этот мальчишка учит резать его снежинки без ножниц.       — Чонгук, знаешь, я ненавижу эту жизнь точно так же, как и ты… Наверное, поэтому я и прикипел к тебе сильнее, чем ожидалось. Потому что я, не побоюсь сказать это, понимаю тебя во всём, что ты чувствуешь. Я не смогу рассказать всё, не смогу объяснить сейчас, но… — он гладит по голове, пытается успокоить ребёнка-антихриста, что жмётся к нему сыном, — но я верю, что в один день все наши тревоги пройдут, мы должны засиять, знаешь? Засиять и взлететь, подобно бабочке. Мне правда жаль, что так происходит.       Но Тэхён не рассказывает Чонгуку о том, что крылья бабочек поутру сгорают в горячи рассвета. Их день встречает непощадой.       Чонгук верит.       Верит во всё, что скажет его спаситель, которому он отдаёт душу благородно и добровольно, будто признавая то, что жить сам не умеет. Вот же позорище.       Он успокаивается только тогда, когда чужое и без него грязное пальто становится влажным пятнами, а слёз больше нет. Последние были выплаканы тогда, когда он над своим другом кричал, вопил и просил проснуться.       Не проснулся.       — Знаешь, наверное, мне не хватало человека, что мог бы сказать мне подобное, — он хочет открыться в ответ, хотя бы совсем немножко, тянется к этому всем нутром. — Когда меня спрашивают, могут ли они помочь, я отрицательно киваю головой, но сейчас я думаю, что мне бы помогло кое-что действительно.       — Что это?       — Вера в меня. Все говорили о том, что я буду в порядке, что всё это пройдёт, но никто не верил на самом деле, что я смогу быть сильным. Не на словах, не в действиях, а вот так. Духом сильным. Они говорят, будто со мной всё покончено, но я ведь всё ещё хочу ощущать себя живым. Они говорят, что им жаль, но жалость – чувство безысходности, когда всё потеряно, когда не имеет смысла в борьбе.       Тэхён чувствует себя под прицелом. Он такой же, как и все, а от этого болит. Впервые за долгое время болит и человечно просится убаюкать это чувство.       — Не смей говорить, что тебе жаль. Жалость чувствуют, когда всё потеряно, когда человек лежит в ебаной канаве, знаешь. А я не хочу быть потерянным, я не хочу, понимаешь? Не заставляй меня чувствовать это хотя бы сейчас, сучий ты сын, Тэхён. Я, блять, ненавижу весь этот ебаный мир, но больше всего я ненавижу себя. Потому что я сам осознаю, что не справляюсь. И я сам знаю, в чём проебался, но… не смей соглашаться с моей болью.       — Я не хочу отпускать тебя, Чонгук, поэтому прошу пожить ещё немного хотя бы для меня.       Тишина. Каждый оставляет в этой фразе смысл особенный и собственный.       — Я не поеду домой, не смогу там находиться.       Тэхён осматривает чудо перед собой. Это чистое волшебство, которое по ошибке попало в место – не свой дом, – не того назначения, и место это хуже ада, намного более жестоко своим непонятным выводом. Ты попадаешь в ад и уже знаешь свой приказ, уже знаешь – вариться в котле тринадцать тысяч и семь лет. А здесь – исход непонятен до самого последнего вздоха, оттого и мучайся в сомнениях.       — Поедешь ко мне.

▪︎▪︎▪︎

Где лилии выбиваются из-под слоя белого снега, там борется за жизнь последний немой, но земля над собой его давит и заставляет смириться – ты живой покойник.