Назови мне свое имя

      Чу Ваньнин снова видел эту проклятую постель, застеленную алым. Он готовился к боли, но вместо этого на него накатывал только жар, который стекал в низ живота, собирался там тяжелыми каплями, заставлял выгибаться и стонать.       Запрокинув голову, Чу Ваньнин кусал губы, но не мог заглушить рвущиеся с них стоны.       — Видишь, твое тело умеет получать наслаждение, — шептал Тасянь-Цзюнь, нависая над ним, двигаясь медленно, заполняя его тягучим удовольствием. — Всего-то надо было как следует вылизать тебя. Кто же знал, что ты такой чувствительный, Юйхэн?       Чу Ваньнин хотел приказать ему заткнуться, но вместо этого застонал еще громче, когда член до конца вошел в него, заполняя так, что даже от дыхания удовольствие становилось слишком сильным. Почти нестерпимым.       По его телу скользили горячие руки. Они больше не сжимали до синяков, не ломали кости. Они ласкали его, и Чу Ваньнину хотелось прижаться сильнее к крепкому телу Тасянь-Цзюня. И он прижался, выгнулся и снова застонал, когда тот начал двигаться быстрее.       — Твою мать, в тебе слишком хорошо. Юйхэн, расслабься. Я могу кончить, если ты будешь и дальше так сжиматься, — стонал Тасянь-Цзюнь, не сбавляя ритм.       — Замолчи, — слабо попросил Чу Ваньнин.       — Хорошо. Сегодня я сделаю, как ты захочешь, — сказал Тасянь-Цзюниь и прижался к его губам.       От ощущения чужого языка, толкающегося в рот, Чу Ваньнин совсем потерял голову. Ему хотелось отвечать, скользить своим языком, лаская и прося о большем.       И он получил все, чего пожелал.       Когда они оба, обессиленные, раскинулись на простынях, Чу Ваньнин долго не мог вернуть дыхание. А потом понял, что задыхается не от того, что они делали в постели.       — Юйхэн! — услышал он крик Тасянь-Цзюня и почувствовал, что в него вливается черная, обжигающая сила.       — Отпусти меня. Отпусти или убей. Ты же видишь — я умираю тут, — сказал Чу Ваньнин, когда смог справиться с чужой разъедающей тьмой.       — Ты просто упрямишься. Делаешь мне назло! — Тасянь-Цзюнь забылся и встряхнул его.       Чу Ваньнин не сдержал стона.       — Проклятье!       — Дай мне увидеть землю перед смертью. Ты сделаешь это?       — Заткнись, ты не умрешь. Как только почувствуешь приближение смерти, поверь, согласишься на все, — с яростью проговорил Тасянь-Цзюнь.       — Выпусти меня хоть на час, — попросил Чу Ваньнин устало. — Ты обещал, что сделаешь сегодня все.       Тасянь-Цзюнь вскочил с постели, затянул пояс темных одежд и заметался по комнате.       — Ладно. Куда ты хочешь пойти?       — Тот мужчина... Дай мне увидеться с ним и его семьей.       — Один час?       Чу Ваньнин кивнул.       Был поздний вечер, когда он снова вдохнул свежий воздух людского мира. Чу Ваньнин осознал, что он расправил плечи, и вся земная толща больше не давит на него, как было в аду.       У пещеры, где он распрощался с Сюэ Чжэнъюном в прошлый раз, горел костер. Чу Ваньнин вышел в круг света и поклонился.       — О, да это же наш спаситель! Сбежал-таки от демонюги?       На этих словах из темноты показался Тасянь-Цзюнь, и Сюэ Чжэнъюн осекся.       — Эх, садитесь, — как ни в чем ни бывало сказал он. — Душа моя, давай разделим ужин с нашими гостями.       Мадам Ван вышла из пещеры к костру и замерла, разглядывая Тасянь-Цзюня. Сюэ Мэн выскочил вслед за матерью и раскрыл было рот, но Сюэ Чжэнъюн отвесил ему отеческий подзатыльник, и юноша только поприветствовал гостей, поклонившись.       Тасянь-Цзюнь молчал, как и обещал. Только изумленно приподнял бровь, когда ему протянули миску с похлебкой. Но послушно взял.       Сюэ Чжэнъюн нес чепуху про потерявшихся овец, рассказывал, как они устраивали быт, и травил байки из той жизни, еще до проклятого города.       Чу Ваньнин только мягко улыбался и изредка задавал вопросы. Иногда он бросал взгляд на Тасянь-Цзюня, но тот смотрел спокойно, пусть и не сводил с него глаз. Боялся, что Чу Ваньнин бросится в бега?       За разговорами он не заметил, что мадам Ван и Сюэ Мэн уже ушли, а солнце на востоке начало золотить край небосвода.       — Нам пора, — нарушил молчание Тасянь-Цзюнь.       Они раскланялись, и Чу Ваньнин с жадностью вглядывался в восход, пока его не утащили обратно в ад.       — Спасибо, — сказал он, стоило им вернуться в спальню. Почти все свечи прогорели, и в темноте ему легче далась благодарность.       — Говоришь спасибо тюремщику за глоток свободы? — спросил Тасянь-Цзюнь, хмыкнув.       — Ты не тюремщик мне. Просто сбившееся с пути создание Господне.       — Это я сбился с пути? — засмеялся Тасянь-Цзюнь. — Для меня нет обратной дороги, Юйхэн. — Он подошел ближе. — Но ты можешь пойти по моей.       — Я никогда не выберу тьму, — твердо сказал Чу Ваньнин, и глаза Тасянь-Цзюня вспыхнули. — И не хочу, чтобы ты оставался тут один.       — Мне нет места на небесах, мы с Ним не сошлись во взглядах, — ухмыльнулся он. — Бог хочет очистить землю, избавить ее от гнили и паразитов — так ведь он думает о человеческих страстях. Зовет их грехами. Грех вкусно есть, грех предаваться похоти, грех стяжать суетное, мирское, ведь на тот свет за собой ничего не утащить. И отказываться от вечной жизни, живя в праздности — тоже грех. Гневаться, мстить обидчикам? Нет, подставляй вторую щеку и забудь, что на тебе живого места уже нет. Будь всегда с ближним своим, помогай, не завидуй, не желай чужого. А что, если чужое прекрасно настолько, что понимаешь — мудак такого не заслужил? Что надо отнять, присвоить и никогда не отпускать? Да, пусть мои желания будут выше Божьего замысла. Плевать я на него хотел. Ты — мой. И ты такой же, как я, — сказал Тасянь-Цзюнь и сжал Чу Ваньнина в объятиях.       Он стоял и чувствовал чужое тепло. Чувствовал, что готов принять его.       А потом остатки его мира развалились на куски. Чу Ваньнин оказался в огромном незнакомом зале, а на полу, скованные, стояли на коленях те, к кому он сам привел в дом волка.       — Что ты творишь? Тасянь-Цзюнь! — закричал Чу Ваньнин.       Но тот стоял в отдалении и не поднимал взгляда.       — Ты убьешь их. Быстро и милосердно, — сказал он безжизненным тоном. — Или я буду пытать их на твоих глазах, пока они сами не начнут молить о быстрой смерти.       — Остановись, — попросил его Чу Ваньнин с отчаянием.       — Люди — всего лишь жалкие твари. Откажись от них, сойди ко мне в темноту, — Тасянь-Цзюнь наконец поднял полыхающие адским пламенем глаза. — Ты будешь божественным демоном. В тебе столько огня под этой ледяной коркой, столько страстей...       Мадам Ван прижимала к себе сына. Тот смотрел с растерянностью и детской обидой. Взгляд же Сюэ Чжэнъюна был наполнен спокойствием.       — Я предупредил! — зарычал Тасянь-Цзюнь и подлетел к Сюэ Мэну. Тот вскрикнул и попытался вырваться из удушающей хватки.       — Стой! Я прошу тебя! — взмолился Чу Ваньнин. — Не мучай их.       — Тогда сам. Давай, Юйхэн, — с жаром попросил Тасянь-Цзюнь и оттолкнул от себя Сюэ Мэна. — Просто сделай это, и ты больше не будешь страдать в аду. Тебе не продержаться тут долго, если не откажешься от ангельской сущности. А я хочу жить с тобой вечность.       На ладонях Тасянь-Цзюня появился черный, словно осколок ночи, меч, и он подошел к Чу Ваньнину.       — Забудь о них, подумай обо мне, — сказал он, вкладывая оружие в дрожащие пальцы.       — Я всегда буду думать о тебе, — прошептал Чу Ваньнин, и Тасянь-Цзюнь улыбнулся с облегчением.       Сюэ Чжэнъюн прижал к себе близких, когда Чу Ваньнин приблизился. Тасянь-Цзюнь молчал, боялся сказать лишнее.       — Не вините его. Он заплутал, пока искал истину, — сказал Чу Ваньнин, и за его спиной развернулись сияющие крылья.       — Нет! Не призывай силы в аду. Юйхэн! — закричал Тасянь-Цзюнь, кидаясь к нему, но свет разлился вокруг, а между ними выросла сверкающая стена, и он больше не мог приблизиться к Чу Ваньнину.       Крылья окутали испуганных людей и Тасянь-Цзюнь взмолился:       — Не уходи!       С яркой вспышкой Сюэ Чжэнъюн с семьей исчезли, и Чу Ваньнин упал, посерев, как прогоревшая зола в костре.       Тасянь-Цзюнь подхватил его на руки и услышал, как тот прошептал:       — Не твори больше зла.       — Юйхэн!       Но тело Чу Ваньнина не вынесло такого всплеска, и сколько бы Тасянь-Цзюнь ни вливал в него своей силы, она грязными струйками вытекала из него.       — Я никогда не был твоим пленником, — губы Чу Ваньнина едва шевелились. — Я думал, ты — мое наказание. Но все не так. Ты — благословение. Никаких сожалений.       Чу Ваньнин прижался холодными губами к губам Тасянь-Цзюня и прошептал:       — Найди меня.

* * *

      В ушах стояли крики Тасянь-Цзюня, когда Чу Ваньнин распахнул глаза. Он тут же принялся ощупывать тело, которое во сне превратилось в полыхающую свечу.       Задыхаясь от ужаса, он заметался по постели, но с ним все было в порядке. Чу Ваньнин жив, прошлое осталось в прошлом.       — Ваньнин? — с тревогой спросил Мо Жань, выходя из ванной.       Он в несколько шагов оказался у постели и прижал его к себе.       — Ты тут, со мной, — сказал Чу Ваньнин и задышал спокойнее.       Он поднял взгляд, встречаясь с взволнованным темным взглядом. Ни проблеска красного. На него смотрел Мо Жань.       Они сидели, почти обнявшись, и Чу Ваньнин не хотел разрывать объятия. Ему казалось, что Мо Жань тоже не хочет. Могло ли это быть правдой?       — Ваньнин, — прошептал тот, склонившись так, что их губы почти соприкасались. — Почему ты вытащил меня? Я и то, что во мне живет, только ранили тебя.       Чу Ваньнин медленно покачал головой. Он все не мог оторвать взгляда от чужих губ. Ему нужно было думать, как бежать из страны, как скрыться, выжить. Но в голове осталась только мысль о том, как это — поцеловать Мо Жаня?       Тот прижался губами к его шее, коснулся мочки уха, мазнул по щеке, все повторяя его имя, а потом поцеловал.       Мягко, горячо и влажно. Вот как это было. И жар от поцелуя растекался по всему телу, будто Мо Жань прикасался не только к его губам.       Разорвав поцелуй, Мо Жань прижался лбом к щеке Чу Ваньнина.       — Юйхэн, — позвал он, не открывая глаз.       Его хватка не стала грубее, он не пытался подмять под себя Чу Ваньнина, дышал тяжело и словно боялся шевельнуться.       — Что было потом? — спросил Чу Ваньнин.       — После твоей смерти? — прошептал Тасянь-Цзюнь.       Чу Ваньнин обнял его, не говоря ничего вслух.       — Отказавшись от бессмертия, я отправился в странствия. Не собирая больше души, я стал почти что человеком. Я мог есть и пить, но у всего был вкус пепла. Просто идти рядом с тобой до конца этого мира — вот чего бы я хотел. Ты просил не творить зла. Но я терпеть не мог людей. На мое добро они отвечали предательством. На мою помощь — ударами. Тысячи людей я увидел, и только один был человеком. Тот, что спас тебя в моем городе.       Тасянь-Цзюнь открыл глаза и чуть отодвинулся.       — И я пошел к этому старику. Он не прогнал меня, представляешь? Я остался жить с ним и его семьей. Возделывал землю, выращивал сады, а потом умер от лихорадки, как жалкий человек, — Тасянь-Цзюнь усмехнулся. — И возродился.       Он прижался губами к волосам Чу Ваньнина, осторожно, словно до конца не верил, что может это сделать.       — Я не помню никаких других жизней, — признался Чу Ваньнин. — Только ту.       — Мы разберемся еще. Теперь главное — сбежать от Хуа Бинаня. Ни ты, ни я… Мы не справимся, если не хотим разрушить смертные оболочки.       — Я понял. Давай собираться, — Чу Ваньнин со вздохом отстранился, а потом замешкался. — Почему ты меня?..— он не смог закончить.       — Ты — гордец, — сказал Тасянь-Цзюнь с улыбкой. — Шел по этой грязной земле, кормил и врачевал тех, кому Бог определил жизнь, полную страданий. И когда тебя били, ты давал сдачу, и карал преступников. И ты меня хотел, даже когда еще не любил. Ты — олицетворение человеческих страстей, но ты чище всех этих кастрированных ангелов, которые могут думать только о судном дне и вечной жизни.       Слышать, что ты полон пороков — это сбивало с толку, но Чу Ваньнин и сам толком не понимал, а почему это пороки? Почему забота о мирской жизни — грех? Он и правда был отвратительным ангелом.       Он решил, что подумает об этом позже, когда они найдут безопасное место, но в этот момент дверь распахнулась.       — Не вставайте. Я закончу с вами быстро, — с улыбкой проговорил человек, вошедший в комнату.       Никакого труда не составило узнать в нем главу экзорцистов — Хуа Бинаня. Его глаза скрывала белая повязка, а сам он был красив, той неземной красотой, которую редко доводится видеть среди смертных.       Одно его движение, и Чу Ваньнина оплела огромная змея, словно соткавшаяся из воздуха. Она распахнула пасть, и ее клыки замерли напротив открытой шеи.       — Не дергайся, Тасянь-Цзюнь, иначе твой любовник умрет медленно и болезненно, — проговорил Хуа Бинань, приближаясь. — Ты — мое величайшее разочарование, только зря потратил на тебя семя, — вздохнул он.       Чу Ваньнин осторожно двинул рукой, скрытой одеялом, пытаясь нащупать брошенный под подушкой телефон.       Хуа Бинань все внимание направил на Мо Жаня, и Чу Ваньнин знал — у него только одна попытка. Пальцы наткнулись на прохладный пластик, и он потянул телефон к себе.       В это время Хуа Бинань уже склонился над Мо Жанем, стискивая его горло.       — Разрушено! — зарычал он и вонзил пальцы прямо в его грудь.       Он вырвал сжатую в кулак руку из груди и разжал пальцы. На ладони лежало почерневшее яблочное семечко.       — Что это? — спросил Чу Ваньнин. Он понимал, что их вот-вот уничтожат, и просто хотел потянуть время.       — О, ты не боишься со мной говорить?       — Почему я должен тебя бояться? — нахмурился Чу Ваньнин.       И тогда Хуа Бинань стащил с глаз повязку, взглянул на него своими золотистыми, с брызгами зелени глазами. Змеиными глазами с вертикальным зрачком.       — Потому что ты пыль передо мной, — сказал он с усмешкой. — Жаль, что смертный мир накладывает столько ограничений, — вздохнул Хуа Бинань. — Земля, Ад, все это — ничто перед красотой Небес. Я хочу вернуться. Но пути для меня нет. Точнее, есть только один. Уничтожить всех ангелов, уничтожить Отца. Я устал от смрада и тьмы. От всех этих жалких червей и их страстей.       — Ты сталкивал ангелов с праведного пути?       — Порой это было даже проще, чем совращать людей, — сказал Хуа Бинань с блеском в глазах. — А иногда попадались такие вот, — он кивнул на обездвиженного Мо Жаня. — Для них я и берег семена древа познания.       — Сука, — прошипел Тасянь-Цзюнь и тут же получил по лицу.       — Помни свое место, — холодно сказал Хуа Бинань.       Чу Ваньнин судорожно думал, как отвлечь его, как остановить хоть ненадолго, когда в комнате раздался грохочущий голос, от которого тут же заложило уши:       — Закройте глаза!       Зажмурившись изо всех сил, Чу Ваньнин почувствовал, как по комнате прошла волна силы и змея на нем обратилась в прах, а потом за веками запылал невыносимо яркий свет, и Чу Ваньнин со стоном упал, пряча лицо в подушках.       — Ты! — в голосе Хуа Бинаня звучал страх, а потом раздался долгий отвратительный звук, словно металл вспарывает плоть и разрезает кости.       Комнату затопило серное зловоние. Чу Ваньнин закашлялся и услышал, как где-то правее кашляет Мо Жань.       — Юйхэн, — позвал его Цзян Си человеческим голосом, и Чу Ваньнин рискнул открыть глаза.       Тот стоял перед ним, раскрыв крылья, но в то же мгновение они пропали, вместе с горящим в руке мечом. По обе стороны от него возвышались два белокурых ангела, словно сошедшие с икон.       — Братья Мэй Ханьсюэ? — удивленно воскликнул Мо Жань.       Он растерянно оглядывался, стараясь отодвинуться подальше от Цзян Си. Чу Ваньнин схватил его за руку и сжал изо всех сил.       — Передавай привет нашей злобной булочке, — сказал один из близнецов-ангелов.       — Заткнитесь. Оставьте уже Сюэ Мэна в покое, — приказал Цзян Си. — Спасибо, что навел на эту гадину, Юйхэн. Он давно не выползал на свет Божий, — Цзян Си держал на лице бесстрастную маску, но даже сквозь нее проступала злость и недовольство. — Кто мог подумать, что он проскользнет туда, где его никто не будет искать?       — Ты отпустишь нас? — спросил Мо Жань, вернув себе самообладание.       Чу Ваньнин со страхом ждал ответа. Одно слово Цзян Си, и они с Мо Жанем окажутся в вечном мраке заточения на небесах.       — Клянусь, Тасянь-Цзюнь не будет чинить вред людям, — поспешил объясниться Чу Ваньнин. — Я буду рядом и не позволю ему пользоваться демонической силой.       — Демонической? — хмыкнул Цзян Си. — Не вижу перед собой никаких демонов. Только двух ангелов, отказавшихся от служения. Не вы первые, не вы последние, — вздохнул он. — Но лучше бы вам убраться подальше от людей и не показываться мне на глаза. Не вводите в грех.       — Юйхэн, — позвал Тасянь-Цзюнь растерянно, и Чу Ваньнин встретил его взгляд. Темный, с лиловым отблеском. Взгляд Мо Жаня.