Криком. Шёпотом. Хрипом.

Это случилось давно. Так давно, что воспоминания до сих пор пронзают невидимым острым жалом прямиком в сердце. Так давно, что десяток прошедших лет кажутся бесконечностью в неисчислимой степени. Так давно, что привкус дешёвого лимонного пива, к которому Чэн не прикасался уже лет восемь — осадком на языке, который с корня не соскрести никак. Который путается во вкусовых рецепторах, распаляет память, которая услужливо подсовывает все старые подробности. В красках. В запах. В поле, где солнце напекает тёмную макушку до красного марева перед глазами. Где зелени много, а аромат сожжённой летним солнцем травы дурманит голову, забивается в нос горечью полыни. Где Чэну всего шестнадцать. Где жизнь должна была только начинаться. Где она остановилась. Это случилось двенадцать лет назад. Так давно, что каждое слово Чэн помнит невыносимо отчётливо: — Эй, ты в порядке? — голос, ещё по-мальчишески ломкий, слышится откуда-то справа. Слышится нотками неподдельного беспокойства, на которое Чэна выкручивает пружиной. Беспокойство — оно ему почти незнакомо. Оно ему внезапно остро-необходимо. Оно ему внезапно, как кислород, в беспроглядном отчаянии, когда дышать не выходит. Когда выходит только выдыхать до тех пор, пока лёгкие не схлопнутся к чертовой матери. До тех пор, пока в глазах не начнёт напекать и черные дыры, которые секунду назад разворачивались перед невидящим взглядом не сменятся мельтешением мошкары, которую Чэн инстинктивно разгоняет небрежным взмахом руки. Разгоняет и застывает. Глядит ошалело на пацана, который ответа ждёт. Долговязый, с загорелой кожей, точно всё лето на улице провёл. И волосы… Волосы у него белоснежные. Не выжженные солнцем, как оно обычно случается, до неясного рыжеватого оттенка — нет. По-настоящему белые, на снег похожие, которых, кажется, коснешься и почувствуешь холод, растопить в руках. На местного едва ли похож, но говорит без акцента. Чэн таких ещё не встречал. Не встречал, а теперь не может оторвать взгляд, которым слишком уж долго его разглядывает. И руки, которые до этого спокойно удерживали сигарету, плотно набитую крепким табаком, начинают подрагивать. Это Чэн замечает только когда утирает капельку, паскудно ползущую по щеке. Не пот — кровь. Всё никак не останавливается. У отца тяжёлый характер. Рука тоже тяжёлая. — В полном. — отвечает неправду. Отвечает растерянно, потому что пацан перед ним на корточки опускается и уже само собой как-то получается ещё и в глаза ему заглянуть. В глаза арктические совершенно. Заснеженные, с айсбергами застывшими в радужке, которые колотым льдом её опоясывают. Нереально. Таких не бывает. Таких Чэн не видел. Он точно не местный. Он улыбается и сердце зачем-то пропускает удар. Стопорится, биться заново совсем не собирается. Сердце отключку поймало и оно точно от перегрева. Чэн тут уже часа два сидит с ополовиненной бутылкой пива, которое в первые же полчаса почти вскипело от жары. Пить такую дрянь невозможно. Оно неприятным сладковатым на языке. Оно тяжестью в голове и перманентной тошнотой. Оно абсолютным отсутствием мыслей и болью в подреберье, а не как ожидалось — в брови. Там сечка — раскроенная кожа, точно её ножом резанули и расковыряли остриём, чтобы глубже, больше, больнее. Чтобы напоминанием на всю жизнь. — Ага, оно видно. — пацан головой кивает, указывая на сечку, а потом на ноги поднимается и неожиданно руку подает. Говорит тоже совсем неожиданное. — Пошли. — Куда? Уж чёрт его знает, что Чэна заставило за руку ухватиться. Уж чёрт знает, почему хватка у пацана такой крепкой оказалась, а ладонь сухой и горячей. Уж чёрт знает, почему он вообще к Чэну подошёл и как на пустынном поле оказался, где ни души, только стрекот кузнечиков, бесконечный настил зелени и беспощадное солнце в зените. — У меня тут дом недалеко. — он указывает в сторону, где редкие обшарпанные частные дома, до которых идти пару километров, слепит открытой улыбкой, подгоняет. — Да не бойся ты, я нормальный. Я тебе рану обработаю. В голове настойчиво колотится — это странно всё. Странно, волнующе и почему-то совсем не страшно. Просто два незнакомца. Просто одно поле. Просто ноль причин этому парню с ослепительной улыбкой отказывать. И остаточные сомнения рассеиваются по ветру с его фразой, которую он кидает, идя впереди, оборачиваясь через плечо: — Кстати, меня Би зовут. Чэн усмехается печально, потирая лицо ладонями, от которых несёт дрянным мылом, что повсеместно распихивают в отелях. От него отдает дешевизной и химозным душком, который отвратительно сочетается с ароматом клубники. От Чэна несёт грязным сексом без намека на любовь или отношения. Ему и самому становится противно. Хочется смыть с себя эту дрянь. Чужой пот, чужие прикосновения, чужой запах — избавится от всего, от собственной кожи, желательно, тоже. На ней уже давно слишком много чужого и ничего своего. Единственное ценное, что осталось у Чэна — дружба. Единственное ценное, что осталось у Чэна — Би и шрам, который поперечной полосой пересекает бровь. Единственное ценное настолько, что это заставляет задыхаться от безысходности, оглядывая комнату отеля и парнишку, нежащегося в кровати. Совершенно обнаженного. Совершенно во вкусе Чэна — короткие светлые волосы, которые приятно покалывали ладонь ровно до того момента, пока возбуждение не спало; светлые глаза с линзами, оно сразу видно, таких не у кого быть не может. Ни у кого кроме… Ни у кого, кроме единственно-важного. Который не тут. Который не знает, не догадывается и никогда, никогда, блядь, никогда не узнает. На ладони до сих отпечаток чужих волос. Недостаточно жёстких. Недостаточно высветленных. И поначалу это казалось неплохой идеей. Поначалу казалось — похож. Если глаза прикрыть — вколачиваясь грубо, вжимая лицом в подушку, чтобы стонов не слышать, чтобы в слишком нежные черты лица не всматриваться, осознавая, что это не он, — казалось похож. Зажмурить глаза, дышать рвано через рот, потому что парфюм у парнишки откровенно паршивый, слишком сладкий. Слишком не его. Парнишка слишком не он. Теперь это отчётливо видно. Видно, как он улыбается не его улыбкой. В ней нет и намёка на личную согревающую арктику. В ней нет и доли того, что Чэн нашёл однажды в улыбке Би. Нашёл и до сих пор под ребрами хранит. Подальше, куда руками не дотянуться, куда никто не заглянет, куда вход только по приглашениям билетом в один конец. Куда даже сам Чэн если и заглядывает, то только по тотальной нужде. По остро бьющей в солнечное сплетение до того, что загибаться приходится, господи. Загибаться от того, как он остро-необходим. Загибаться от того, что: дружба навеки, да? Загибаться от того, что: нет, нет, нет, чёрт, нет. Не дружба. Другое, Би. Это другое. — Повторим? — парнишка потягивается сладко, прогибается в спине призывно. И ещё час назад, когда в крови алкоголь разносился бесноватым весельем, Чэн бы решил: погнали. Но говорит тот голосом слишком певучим, слишком высоким, слишком не его. У корней пепельных волос проглядывается чернота. И даже в приглушённом свете, да пусть в кромешной тьме — обмануть себя ещё раз уже не удастся. Не он. Выпивка отпустила, только голова чугуном налилась. Чэна отпустило. Притворяться он больше не может. На сегодня лжи для себя достаточно. Достаточно разбавлять дёготь, который ложками жрать приходится — мёдом. Как не убеждай себя — горькое сладким не станет. Тот, кого Чэн сейчас видит — Би не станет. Плацебо больше не работает. По крайней мере не с тем, кто сейчас смотрит снизу вверх, закусывая губу, переворачивается с живота на спину и подползает плавно. Цепляет пальцами с отросшими ногтями резинку боксеров, оставляет россыпь поцелуев у косых мышц, которые поджимаются непроизвольно. Поджимаются, точно всё нутро скрыться от этих поцелуев пытается. Чэн перехватывает его за шею без намека на нежность. Чэн знает — ему так нравится. На том и сошлись, когда вывалились из клуба, решая куда поехать. Чэн даже имени его не помнит. Всё было просто: — К тебе или ко мне? — В отель. Нет у Чэна дурной привычки таскать к себе кого ни попадя. И самому таскаться к кому-то — тем более. Там наверняка фотографии, личные вещи, личный запах, которые разрушат и без того хрупкую иллюзию. Сладкую галлюцинацию, на грани оргазма — Би. Которая омерзительно-горьким послевкусием, когда глаза медленно, пьяно открываешь — и видишь не его. И алкоголь выветривается за секунду. Пронзительным холодом окатывает: снова. Не сдержался. Позволил себе утонуть в остро-необходимом, заменяя его дешёвыми подделками. Заменяя его чем-то хоть отдаленно на него похожим. Заменяя его своими больными фантазиями, которые вот уже двенадцать лет не отпускают. Поэтому Чэн редко когда себе такое позволяет. Редко позволяет себе находить подобных ему. Только если крышу уже заметно рвёт. Если дёргает каждый раз, стоит только Би увидеть. Дёргает так, что сдерживать себя почти невозможно. Невозможно не уложить руку ему на плечо. Невозможно не потереться виском о висок. Невозможно не вдохнуть его запах, — потрясающий, лучший в мире запах, запах почему-то океана. Невозможно не вдохнуть личный кислород. Не затянуться им, не набить лёгкие под завязку до боли и диафрагмальной дрожи. Когда становится невозможно с ним находиться в одном помещении, чтобы не-думать-не-думать-не-думать о том, какие у него руки на ощупь приятно шершавые, какие у него глаза потрясающие, вековыми льдами схватывающими нутро, какие у него… Господи, в нём нет несовершенств. Чэн за двенадцать лет так и не нашёл ни одного, хотя искал он долго и упорно. Искал, чтобы доказать себе: оно тебе не надо. А оно оказалось надо. Необходимо. Жизненно. Оно о подкорку мутировавшим пчелиным роем бьётся, жжётся, жалит. Оно по телу метастазами неоперабельными. Оно навсегда уже. Чэн почти смирился. Чэн сегодня снова сломался. Чэн устал смертельно. Устал, позволил себе сунутся туда, куда не нужно было: в себя, глубоко, где тьма непроглядная и единственный свет, серебряными нитями на сердце — Би. Свет, который ранит каждый день, каждую секунду, даже во снах. Свет пронзительно яркий, который сетчатку уже давно выжег. Свет, который только чувствовать дрожью по ребрам. Расколами по оболочке. Рванью в сердце. Который вместо того, чтобы убить — оживляет каждый раз, стоит только Би похлопать по плечу, отставляя горячий отпечаток, на который тело по-своему реагирует, за которым тянет инстинктивно, за которым Чэн куда угодно, хоть в пропасть темную, глухую, бесконечную. Который оставляет внутренние гематомы, разрывы, глубинные шрамы. Шрамов у Чэна, что внутренних, что наружных — слишком много. У Чэна до сих пор сечка на брови. И он часто неосознанно её касается, когда думает. Когда видит Би, словно бы знак подавая: это с неё всё началось. Ты с неё для меня начался. Я с неё начался для тебя. Только ты не знаешь об этом. Мир, дружба, жвачка, да? И плевать, что дружбой тут и не пахнет. Что я о тебе по-другому совсем. Мир, жвачка и долгая неразделённая. Мир, жвачка и вечности с тобой. С тобой, где ты дружишь, а я задыхаюсь. И дышать едва ли получается. Дышать через боль, точно в лёгкие вонзили сотни лезвий. Точно трахею переломали. Точно задыхаться кем-то это норма жизни. Для Чэна — норма. Почти привык. Почти живой. Почти до совершенства доведена дежурная маска, которая в лицо намертво въелась. Слетает, разве что, в такие дни, как сегодня. А Чэн за ней. Вниз, в пропасть, в тихий скулёж внутри. — Не сегодня. — Чэн тянется к брюкам, которые на полу ненужным тряпьём валяются, встряхивает их. Не замечает разочарованный взгляд парнишки. Не замечает следующий за ним громкий вздох, тоже разочарованный. Парнишка младше Чэна на пару лет. Ему около двадцати пяти, он ещё не научился тому, что с разочарованием приходится жить месяцы, года, вечности. Пора бы уже учиться. Чэн научит. Чэн вообще хороший учитель. Чэн хорош, в том, чтобы проёбываться по всем фронтам. Чэн хорош в самообмане. Чэн хороший игрок при дерьмовых картах. Неизвестно сколько Чэн так ещё протянет.