Криком. Шёпотом. Хрипом.

Говорят, все мы живём в шести минутах от смерти. Обычное явление, которое никого не обходит стороной. Перед которым все равны. Перед которым каждый нажимает на курок дрянной русской рулетки — выживешь или нет. Говорят, все мы живём в шести минутах от смерти и каждый раз делая вдох — мы его обнуляем. Всё просто. Организм этим обусловлен. Только вот Чэну никто не говорил, что делать, если дышать перестаёшь. Нет, воздух есть, с ним все в порядке, его можно глотнуть, наполняя лёгкие до отказа. Только те, кажется, износились уже. Уже дырявые, выжженные, порченные. Те выбрали своим кислородом запах океана и слегка вспотевшей кожи. Те выбрали своим кислородом того, кто им по-настоящему для Чэна никогда не станет. Те выбрали своим кислородом того, о ком дыра в груди огромная. Холодная. Размером со вселенную. Мертвую и разрушающую. И выбор этот свой — они ни разу не предавали. Чэн ни разу не предавал. Чудовищно верным оказался. Незащищённым оказался от внезапной подростковой влюбленности, которая плотно удерживает за глотку до сих пор. Удерживает, приподняв над землёй на добрый метр. Удерживает и не даёт сделать шаг назад. Шаг вперёд. Не шелохнуться. Только быть рядом. Только пытаться дышать, пока дают. Только подыхать внутри от безнадёги, убеждая себя, что этого ему достаточно. Достаточно. Этого должно быть достаточно. Нельзя рассчитывать на большее. Чэн себе этого не позволяет, но паскудный хрип за ребрами, собственный хрип — омертвевший, просит, умоляет, вымаливает: этого мало. Убийственно мало. Этим не надышаться. Хрип этот Чэн в себе душит усилием воли, закусывая капканом яростное желание сместить руку чуть вправо, чтобы коснуться локтя Би, который сидит на пассажирском внедорожника. Который носом клюёт, отключаясь понемногу. Которого хотя бы вот так — через слои зимней одежды, через вой внутри отчаянный, через ту пропасть, которую Чэн сейчас, как никогда физически ощущает — коснуться зверски хочется. И это уже не просто желание. Это острая нужда. Это зудом по коже остервенелым. Это пульсацией боли в висках. Нужно-нужно-нужно. Нужно в руках себя держать. Нужно ещё одну попытку предпринять, чтобы не сорваться в знакомую пропасть, имя которой Хуа Би. Имя, которым кости Чэна, все до единой испещрены годами. Имя, которым захлебываться, задыхаться в пронизывающем восторге. Имя, которое каждый раз звучит хрипом натужным, с каждым ударом изношенной сердечной мышцы. На улице зима. На улице снег ещё не успел укрыть плотным покрывалом асфальт, зато схватил холодом. Прохожие выдыхают облачка пара, греют руки о стаканчики с горячим кофе. Прохожие не знают, что за грудиной Чэна температура гораздо ниже, чем на улице. Гораздо ниже, чем абсолютный ноль. Гораздо ниже той, в которой хоть что-то способно выжить. Но оно живёт. Оно есть там. Это неразделённой зовут. Снег Чэн любит. И каждый год, начиная с шестнадцати лет ждёт его, чтобы загрести руками холодное, растереть в ладонях, растопить, почувствовать себя живым. Снег Би напоминает. Глаза, волосы — ледяное крошево с арктической свежестью. И это уже сраная зависимость, похуже наркотической. От наркотиков есть спасение, есть рехабы, есть капельницы и специальная программа. От себя спасения нет нигде. Только в те редкие моменты, когда можно прикрыть глаза, монотонно комкая хрустящий в руках снег. Сдавливать его с силой, формируя неровные подтаивающие комки. И думать при этом, повторяя себе снова и снова: это пройдет, пройдет-пройдет-пройдет. Оно не может длиться вечно. Оно не может вот так навсегда за грудиной остаться. Чэн так не может. Это сложно так, господи. С этим жить не научишься, сколько не пытайся, сколько не прикладывай усилий. Это небом рухнувшим на голову — тяжело, страшно и адски больно. Ещё одна вещь, которая способна отвлечь — работа. Ежедневные тренировки в центре подготовки телохранителей, который Чэн основал с Би пять лет назад, не придумав ничего лучше, кроме как лично обучать бойцов. В штате и работников то почти нет, хотя с нынешним оборотом прибыли можно было бы спокойно нанять людей и уехать куда подальше. В другую страну, где другие люди, другие возможные привязанности, другая жизнь. Жизнь без Би. И Чэн всё чаще задумывается об этом. Всё чаще ловит себя на мысли, что жить так, как он сейчас — невозможно. Говорят — смена обстановки помогает. А ещё говорят, что медиумы существуют. Чушь говорят. Ни в то, ни в другое Чэн уже не верит. Уже пытался, давал себе шанс разорвать эту ебучую связь, которая односторонняя, которая больная, которая травит с каждой секундой. Молодым был. Полным надежд был. Был уверен — подпишет годичный контракт в армии, съебётся на другой конец Китая и его отпустит. Съебался, был командирован в Чэнду в качестве командира спецподразделения «Черный скорпион». Съебался и не отпустило. Ни на грамм, ни на йоту, ни на одну зажившую внутреннюю гематому, потому что такое не заживает. Не отболит уже. — Где сегодня мелкий? — голос Би вырывает из мыслей и заставляет болезненно поморщиться. Заставляет потянуться к очкам, ведь пронзительно белое небо остро слепит, смотреть на него физически больно. На Би тоже. Смотреть и не дотрагиваться. Смотреть и думать: какой же ты красивый. Смотреть и подыхать внутри от нужды по нему. Раньше казалось, что это просто химия. Такое бывает — всплеск гормонов, секундная страсть, которую на утро и не вспомнишь. Теперь кажется, что это неизлечимый вирус, который никак не убьёт до конца. Чэн пытается удержать маску на лице, которая при Би крошиться хрустко начинает, под его внимательным взглядом, как будто минуту назад он не засыпал, откинув голову на подголовник. Маску, которая годами въедалась в кожу, застывшей известью сковывая мимику, через которую улыбку нереально выдавить. Шарит рукой по сидению, в поисках пачки сигарет, которую купил на заправке, перед тем, как за Би заехать, чертыхается, кое-как успевая заметить ломанувшегося на красный пешехода — молодого парнишку, укутавшегося в роскошный красный шарф, который торопится, рукой взмахивает в извинении и пробегает вперёд, явно куда-то спеша. Вздыхает, так и не найдя пачку, и отвечает бесцветным голосом: — Будет на тренировке. Сегодня тебе придётся без меня. — тебе без меня тренировку проводить, а мне без тебя выживать. — Я должен составить план обучения для нового потока. Новый поток многообещающий. Все, кого выбрали — уже проходили боевую подготовку, это совершенно новый уровень с совершенно новой программой обучения. И совершенно новая головная боль. Би кивает понимающе — он сам утверждал каждого кандидата для этой группы путём жёсткого отбора, где из тридцати подошли только десять. И именно этими десятью сегодня голова должна быть забита под завязку. Чтобы места ни для чего другого там не осталось. Это как один шаг назад сделать от ебучей пропасти, над которой Чэн балансирует уже десяток лет. И валится в неё каждый раз, стоит только неаккуратно качнуться в сторону, вспоминая прошлое, засмотревшись на улыбку Би. Она не изменилась совсем — такая же ослепительно яркая, теплая, открытая. Которой с первого же раза доверяешься без сомнений. Которой с первого же раза накрывает, не оставляя шансов не влюбиться в изгиб губ. Которая с первого же раза обнажает душу, перед которой Чэну нечего противопоставить и остаётся только подставляться под её согревающие лучи, задыхаясь ими. — Я могу помочь. Чэн только головой отрицательно качает: нет, не можешь. Тут уже никто не сможет. Тут уже только самому в адском котле вариться и никого за собой не тащить. Он уж как-нибудь сам, на одном из кругов ада, по которому пешим наматывает двенадцатилетнюю дистанцию, которой конца и края не видно. У которой этого конца логически быть не может. Сплошная прямая, даже без препятствий — нескончаемая, глухая, пустая. Она вакуумом отдается в подреберье, где в свои двадцать восемь Чэн ощущает себя старцем, еле передвигающим ноги, испещренным морщинами и каждый раз стоя у зеркала в пол по утрам — удивляется, как ещё волосы сединой не покрылись. Давно омертвевший внутри, ороговевший снаружи — идеальное сочетание для вскрытых на скорую руку вен или опрокинутого из-под ног табурета. Только вот есть одно большое «но». Оно рядом сидит, у него улыбка красивая и огрубевший от крепкого табака голос. Оно умудряется убивать и одновременно поддерживать жизнь, что само по себе невозможно. Что само по себе естественно, ведь в далёком Чэнду, Чэн познакомился с девушкой, которая оказалась вирусологом. Она-то и сказала фразу, которая намертво въелась в подкорку: когда антибиотики ничем не могут помочь — жизни людей спасают вирусы. Они умудряются убивать и оживлять нас одновременно. С тех пор — Би стал не просто болезнью. Стал вирусом, который ещё есть надежда вылечить другим. Тем, которого Чэн найти никак не может. Тем, который теоретически где-то рядом. Тем, которым Чэн одновременно хочет заразиться и не желает этого от слова совсем. С той девушкой он общается до сих пор. Она делится научным прогрессом, а Чэн тем, что наболело. И болит не переставая. Ксин обещала приехать на днях и это стало чуть ли не самым хорошим событием за весь прошедший год. Симптомы усугубляются. Вирус распространяется. Спасения нет. В болезненном полубреду проходит весь день. Весь день — кипы бумаг, усовершенствованная программа тренировок и опаляющая виски головная боль, которую не снимает даже целый блистер аспирина, выжранный вместо обеда под холодный кофе. С холодными напитками у Чэна особая любовь — совершенно неважно какое время года и насколько холодно в квартире, где гуляют осенние сквозняки — кофе всегда должен быть со льдом. Под конец, молоты, хуярящие по вискам становятся острее, точно их с особым маниакальным упорством заточили до того, что те теперь спокойно могут раскрошить черепную коробку. В очередной раз задумавшись, Чэн обнаруживает себя в тупую пялящимся на документы. Глядит на текст, на предложение, в которое вчитывается уже третий раз. Третий раз смысл теряется между вторым и пятым словом, застревает где-то между, не даётся, не обрабатывается измождённым, пухнущим мозгом. Буквы смазываются бесполезными кляксами перед плывущим взглядом, который стремится куда-то сквозь тонкий лист. Чэн прикрывает глаза на пару секунд, за которые надеется избавиться от навязчивого желания подняться с места, рванув быстрым шагом в тренировочный зал, где можно рукава закатать и провести с кем-нибудь спарринг, который уж точно в чувства приведёт. И это ожидаемо не помогает. Ни глаза прикрыть, ни сосчитать про себя до десяти, где следующая за восьмёркой, девятка — материализуется во вполне себе чёткое: увидеть его хоть на минуту. На секунду. Зависнуть на вечность на хищном профиле и… Чэн отшвыривает кипу документов шелестящим ворохом на край стола, ещё раз пытается сосчитать до десяти. Один. Два. Слегка вздёрнутый кончик носа, которому хочется подарить невесомый, но такой чувственный поцелуй. Четыре. Пять. Острая скула о которую, кажется, раниться можно, а стоит лишь коснуться, как кончики пальцев покалывает удушающим теплом. Семь. Восемь. Ледяные глаза с тем же яростным беспокойством, которое Чэн увидел при первой же встрече. Десять. Блядь… Попытка проваливается с треском, а Чэн поднимается с удобного мягкого кресла. Обводит просторный кабинет критическим взглядом, цепляется им за стол, что даже не напротив — рядом со своим. Им всегда так было удобнее. Им всегда так было теплее на несколько градусов. С шестнадцати лет так повелось, что всегда рядом. Совместные ночёвки, когда Чэн оставался у Би и госпожа Шихонг стелила двуспальный матрас на полу, совместная служба, совместный бизнес. Кажется, ничего личного в жизни Чэна уже не осталось. Ничего, кроме воя за ребрами, о котором знает только Ксин и стены собственной квартиры. Он сгребает со стола стакан с кофе, идти старается медленно. Не бежать. Не нестись к нужному-нужному-нужному, подтаскиваемый невидимым, но ужасающе ощутимым поводком на глотке. Не ускорять размеренные шаги, подгоняемые острой необходимостью, чтобы не выглядеть таким осатанело нуждающимся, выпрашивающим внимание кретином. Это сложно — не выглядеть таким, когда на самом деле весь соткан из нужды по снежным глазам, запаху океана и лучистой улыбке, от которой внутри всё замирает в пронзающем экстазе. Это сложно — не набирать скорость иррационально быстро, точно счёт уже на доли секунд, и если не увидишь, если не вдохнёшь, если не успеешь дойти, пока последний кислород в лёгких сгорает — подохнешь окончательно. Это сложно — остановиться, кое как выравнивая сбившееся дыхание, около группы бойцов, которые разматывают боксерские бинты. Чэн разглядывает каждого, пробегается взглядом по темным макушкам, вспотевшим лбам, радостным и усталым лицам, не находя среди них Би. Смаргивает заторможенно, хмурится, ещё раз осматривает зал вдоль и поперёк, пока на плечо не ложится тяжёлая рука. — Я даже не знаю кто из вас хуже во время тренировок. — смешливый голос Тяня заглушает остальные, дарит секундное спокойствие, которое Чэн способен ещё испытывать с этим пацаном. Тянь — отсровок отдохновения, хотя в детстве был тем ещё приставучим засранцем. Тянь ни капельки не изменился и это лучшая постоянная в нестабильном мире. Чэн усмехается, пытаясь выдавить с из себя улыбку, которая хоть сколько-нибудь будет похожа на настоящую, на нормальную, человеческую, а не на оскал боли. Чэн проёбывается, видя сведённые к переносице аккуратные брови, исправляется быстро, облизывает нервно губы, не переставая искать взглядом снежную бурю, имя которой высечено в сердце кровавым месивом. Говорит бегло, чтобы Тянь не заметил его жалкой попытки: — Тебе-то мы поблажек точно не даём. Тянь кивает согласно, осушает ополовиненную бутыль с водой в несколько больших глотков и выдыхает удовлетворённо. Взмахивает на прощание бойцам со своего потока и сжимает ощутимо плечо цепкими пальцами, когда понимает, что Чэн почти и не с ним тут. Чэн в своих мыслях, куда не пускает никого. Чэн в своей драной реальности, где адовы костры и черти с острыми пиками, которыми всё тело изрешетили. Хватка на плече помогает не опускаться всё ниже, на глубину из которой потом никак не выбраться, возвращает равновесие над пропастью. Чэн смотрит на Тяня с лёгким осуждением: придурок мелкий. Пропустил удар, теперь с сечкой на губе проходит пару-тройку дней. Тянь только отмахивается: бывало и хуже. Притирается виском к виску и кожу тут же опаляет жаром, который только после ожесточенных тренировок бывает. — Ага. Где ты был весь день? — Работал. — Чэн кривится, отпивает из стакана холодную сладость. К сладкому кофе он не привык, но сегодня в кофейне напутали с заказом, подсунув ему миндально-карамельный сироп. Не так уж плохо, честно. Вкус насыщенный и Чэн даже подумывает взять завтра с утра такой же уже намеренно. Глядит на Тяня, раскрасневшегося после спарринга, утирающего тыльной стороной ладони влажную ямку над верхней губой и мысленно радуется, что этот ребенок ещё может улыбаться. Искренне и открыто. Так, как Чэн разучился уже давно. Они очень похожи снаружи и совершенно разные внутри, точно функция тотального копирования на генном уровне сбилась слегка и преподнесла подарок в виде младшего брата-непоседы. Ещё более непослушного, чем Чэн, более открытого и не привыкшего скрывать своих истинных мотивов и эмоций. Когда Тянь решил съезжать от отца вслед за ним — Чэн обрадовался. Обрадовался, что он-то уж точно не даст Тяню потерять себя в сраном взрослом мире, который отличается своей жесткостью. Он-то не станет на него давить, как продавливали и ломали самого Чэна. Позволит ему выбрать то, чего хочет сам Тянь. Тянь выбрал. Тянь пошёл следом не только из отцовского дома. Тянь выбрал своим ориентиром Чэна. Тянь чертовски ошибается, потому что Чэну одна дорога — бесконечная прямая, которой конца и края нет. И Чэн пиздецки надеется, что Тянь не повторит его грандиозного проеба, въебавшись во невзаимное, больное и травящее. — Где Би? — Чэн не удерживает себя, задаёт единственный вопрос, который опаляет язык и тут же жалеет, что его задал. Сам бы нашёл. Позвонил, в конце концов. Би без машины и домой без Чэна явно не отправится. Вот она маленькая прелесть жизни в одном жилом комплексе, разве что в разных домах. — А, он тебе не сказал? — Тянь промакивает махровым полотенцем шею, переходит на заговорческий шепот, как будто тут остался кто-то, кто сможет подслушать, у него глаза странным блеском охвачены, почти восторженным. — У него сегодня свидание. И кофе, который Чэну удалось хлебнуть как раз в тот момент, когда Тянь ответил — уже не кажется вкусным. Он омерзительный. С паскудным привкусом сладкого отчаяния, которым накрывает мгновенно. Которым взгляд застилает знакомыми черными дырами, расплывающимися перед глазами, застилающими собой отвратительно-нездоровую реальность. Где у Би сейчас с кем-то свидание. Где у Чэна сейчас ломаются рёбра с оглушающим хрустом, писком в ушах и расслышать, что говорит Тянь — решительно невозможно. Где крошится весь сраный мир и небо падает на голову тяжёлыми бетонными плитами. Где и вдоха не сделать, только выдыхать-выдыхать-выдыхать, прибиваясь к стене плечом, чтобы не рухнуть на пол. Где таймер смерти не смещается с отметки шести минут. Не обнуляется. Хотя говорили, что мы живём в шести минутах от смерти. И эту грань — Чэн уже пересёк.