А на нашем дворе... Повесть Третья

Суд начался сразу после Покрова, запорошившего пострадавший дворец, встревоженный обледеневший город и дальше первым снегом, белым и холодным. Особо там не на что было смотреть, лишь один случай запомнили друзья навсегда. -“На вашем кафтане обнаружены следы пороха и серы.” – и судья выставил на всеобщее обозрение серый кафтан, принадлежавший Сильвестру – “А так же свидетели утверждают, что видели вас возле летательного аппарата.” – Маша побледнела и пошатнулась. Она, собравшись с силами, решительно подняла голову и уже раскрыла рот, чтобы сказать правду, но под строгим взглядом молодого боярина слова застряли в горле. Она проклинала себя за свою глупость и огалтелость, за всё что наделала. Допрашивали всех по очереди. Под умоляющим и грозным взглядом все говорили правду. С радостью бы удумали чего, оправдали, но тот не хотел. И друзья, в неоплатном долгу перед ним, были вынуждены подчиниться. За неделю разбирательств - разговор всё же шёл о жизни и здравии Царской Семьи - судья толкового приговора не вынес; Сильвестр был в общем и целом не виновен. Но его отец, Пётр Иевлев, вместе с подручными бесследно исчез ещё в день взрыва, и он остался один. Поэтому последнее слово здесь осталось за Царём Иваном. Ранним морозным утром, во двор, покрытый день и ночь не перестававшим с Покрова снегом, выкатили сани. С матерью, седой от горя, некоторыми вещами и Царским Указом в зубах Сильвестр Петрович уезжал. На семь лет, к морю Белому, флот северный обновлять. -“Ты пойми, Сильвестр Петрович, я бы рад тебя здесь оставить, я знаю – ты спас мою дочь и её друзей.” – тихо говорил ему накануне Царь – “Ты невиновен. Но твой отец сбежал, возможно дезертировал, и народ об этом знает. Не дай Бог, выплывут подробности, начнётся смута, все будут в опасности и ты – в первую очередь. Пережди там, помоги государству и...и мне.” – Сильвестр молчал. Он всё понимал и потому, даже в тяжёлый миг расставания, был спокоен, несмотря на такое чувство, как будто у него душу из груди рвут и на кулак наматывают, с корнем выдирая сердце. Крепко, дружески он обнялся с Андреем и Иваном, шепнул что-то на ухо Маше-Лизе, от чего та даже повеселела, пожал руку Митьке, чья лиловая шишка на лбу наконец начала спадать, и только потом подошёл к Маше. Та подняла на него серые печальные глаза: -“Прости. Видит Богородица, не хотела тебе участи такой, да вон как вышло…” – тот резко выдохнул и обнял девицу, крепко-крепко, до хруста – в чьих? его или её – рёбрах, прижав её к себе. -“Не казнись, Марья Никитична, тяжело было что-то сделать иначе. И прости.” – Маша всхлипнула. Тот слегка отстранился и тихо спросил, снова глядя ей в глаза: -“Помнишь ты пожелала забыть о горьком, чтобы сердце не стонало, не билось птицей от слёз.” – к его удивлению она кивнула – “По-прежнему хочешь забыть?” - снова кивок - “Ну что ж. Закрой глаза и возьми это "– Наощупь Маша взяла с его ладони, сухой и горячей, маленькую скляночку-“Выпей до капли и не открывай глаз, пока не стихнет звон колокольчиков.” – Маша послушно выпила тёмно-красное, горше самого страшного горя содержимое, слегка улыбаясь от ясной догадки. Сильвестр ещё раз крепко её обнял, а затем словно растворился в тихом ледяном воздухе. Свистнул кнут, взвились кони - сани сорвались с места и скрылись в снежном вихре, поднявшемся в воротах от пронизывающе-холодного ветра. Снег неустанно валил на мертвенно-холодную землю. Маша всё слушала. Она уже не понимала почему. На сердце становилось то легко-легко, то так тяжело, как будто камнями завалило, однако на смену этому постепенно приходило пустое, сияющее, ледяное спокойствие. Когда всё стихло, Маша распахнула – будто проснулась – глаза и увидела, что рядом с ней стоит брат и странно смотрит вдаль. Она потеребила его за рукав и спросила: -“Пошли?” – тот оглянулся и кивнул со вздохом -“Пошли.” – Он знал. Все здесь всё знали, но сделать никто ничего не мог. Тяжело. 08.04.20 – 09.06.20.