Утопая в горьком насилии.

Неужели я это заслужила? За что?

      — Сука тупая, ещё раз! Ещё раз, блядь, ты её покормишь или как-то «позаботишься» о ней! мне похуй! Я либо кормить вас вообще нахуй не буду и вы сдохните с голоду, либо я выебу её, вспорю ей брюхо, а ты будешь жрать человеческие органы, поняла нахуй? Ещё я сделаю так, что б эта дрянь дышала и видела на протяжении всего процесса, что ты будешь жрать!       Даша задыхается. Она лишь хотела помочь тому, кто находится в точно такой же ситуации. Суженные зрачки беспрерывно смотрят на Шастуна, который вселяет обыденный ужас и душит, почти убивает. На синеющих губах кровь. Из горла доносятся жуткие, хриплые стоны, затихающие с каждой секундой. «Ошейник» прибавляет удушья. Антон постарался затянуть его до самого конца. Для Даши всё происходит чересчур медленно, она не понимает, почему не умирает.       Антон намертво вцепился в шею девушки и беспощадно душил, не обращая внимания на сопротивления. Он сдавил худощавое тело, оседая на туловище Макарьевой и игнорируя пинки ног. Она безнадёжно цепляется руками за одежду, плечи, руки, грудь, пытаясь оттолкнуть, бьётся в конвульсиях. Мышцы окоченели в судорогах, коленями слабо пинает его по спине, пояснице, но на него ничего не действует. Даше до безумия страшно.       Настя плачет, словно ребёнок, чья мать бросила его на произвол судьбы в очереди в магазине или в поликлинике. Она боится потерять Дарью и остаться одной в зловещей котельной, с этим зловещим монстром. Даша заложила кирпичиками в голове надежду на спасение, на побег.       Десять минут назад, до всего этого, Даша думала: «Возможно ли повеситься на цепи?» Хоть все её попытки самоубийства не венчались успехом, и Антон всегда вовремя, она изредка представляла себе как весит мёртвым грузом в центре котельной и бледнеет. Иронично, что Шастун в любой момент может убить Дашу, однако сам и спасал её от петли, передоза таблетками, даже от лезвия. Конечно после всех попыток он не оставлял в покое, а наказывал своими способами: душил, резал, избивал, насиловал, не жалел сигарет и тушил о кожу, заставлял есть землю и табак… Много ужасного.

***

      Даша считала, что Настя и двух дней не продержится, но нет. Настя жива и пребывает в котельной около недели.       Трое суток Антон морит её голодом, а Дарья тайком отдаёт ей бóльшую часть еды и воды. Анастасия благодарит, давится и тихо плачет, пока сквозь боль в горле старается быстро всё пережевать, а после обратно пинает ногой опустошённую металлическую собачью миску, дабы их похититель не узнал о «подачках». Он либо не слышит грохота, либо не обращает внимания. Может, его нет дома, потому что кормят Дашу в разное время. Как определяется расписание подачи пищи? Всё просто — в ноябре темнеет гораздо быстрее и по наступлению темноты можно определить.       Настя тоже на цепи, только вот её цепь значительно короче в несколько раз, и прикована она на другой стороне комнаты, к каким-то трубам, наверно, газовым. На полу ничего не постелено. А Дарье вернули матрас, который, как она поняла, стирали собственноручно. Возможно, он провонял сыростью и старьём, а Антон очень осторожен с запахами, ибо что-то отвратительно воняющее выворачивает его наизнанку, даже запах собачьей шерсти или любого другого животного.       У Насти перебинтованы руки двумя слоями бинтов, пропитанные кровью.       Насте больно.       Настя не понимает за что.       У Насти не осталось пальцев на руках.       В первый день Настиного заточения Даша отдавала ей всё: и матрас под жопу, чтобы не отморозить органы, и еду, чтобы не сдохнуть с голоду после пережитого стресса, и пыталась вбить ей в голову ложные надежды на спасение, хоть и понимала, что это только загубит девчонку, однако она верила и ждала минимальной поддержки.       Даша иногда просыпается от неугомонного плача соседки, заснуть больше не удаётся. Макарьева не утишает, ведь не знает, что сказать, как успокоить. В этом нет смысла.       Даша не может отойти от произошедшего пару дней назад.       Антон насиловал Настю на её глазах, почти задушив несчастную. В голове до сих пор вопли и крики девушки, мольбы, безжалостные удары.       Даша думает о Насте. Думает об Антоне и его новой зависимости. Думает о СПИДе и мучительной смерти, каждый раз заливаясь слезами, когда представляет саму себя — гниющую, мерзкую, постепенно умирающую, с выпавшими волосами, с опухшими от гноя внутренними органами, с парализованными чёрными ногами и руками, на которых видны кости, ведь кожа и мышцы слезли, будто кислотой облили — этот «Ад» преследует во снах, как только закроешь глаза; появляется, как только в поле зрения мелькнёт Антон.       Антону Настя ни к чему. Он убьёт её, заколет ножом, задушит, изнасилует, выпотрошит органы, расчленит и соберёт останки тела в мусорный мешок, а может приготовит бёдра девушки под видом обжаренной говядины или запечённой курицы и отдаст на пропитание бомжам, затем убив их, или своим друзьям, увезёт на свалку мешки, пакеты или без проблем вынесет в мусорный бак — всё это он рассказывал Даше в подробностях, в то время, как Настя была без сознания. Как её не вырвало на месте? Ебучий психопат.

***

      Антону начинает казаться, что бледнеющая под ним Даша легонько, почти не заметно, улыбнулась.

Е-бу-чий пси-хо-пат.

      Нижнее веко правого глаза неравномерно задрожало. Антону стало неуютно до жути. Зрение само по себе начало ухудшаться, вокруг всё расплывчато. Антон не видит собственных рук. Он ослабляет хватку и приподнимает ладони, дабы рассмотреть их, попробовать увидеть. В горле ком. Шастун поднялся, опираясь рукой об стену, и практически упал на месте, споткнувшись о свои же ноги. Тело передёрнуло. Мышцы проткнуло прочными прутьями, какие в тюремной камере. Дыхательные пути забились комками пыли и грязи. Находиться в помещении стало невыносимо жарко и душно.       Антону снова плохо.       Антон невольно плачет. Глаза жжёт солью.       Адреналин ударил по венам, и Даша, скуля, изгибаясь и извиваясь, как в приступе, воспользовавшись моментом и инстинктом самосохранения, изо всех оставшихся сил пинает того в живот, не поднимая головы.       Шатен валится на пол, не имея возможности сохранять вертикальное положение. Тело пробирает пот и тремор. В голове помутнение. В ушах «белый» шум. Сердце неимоверно быстро стучит. В грудной клетке закололо. Челюсть свело, но зубы всё равно гулко стучат. Головокружение больше всего бьёт по организму. Ни на чём не сконцентрироваться.       Антон с большим усилием присел, зарылся пальцами в волосы и принялся «расчёсывать» их. Волосы за секунды становятся сальными, грязными и чересчур тёмными. Шастун не выдерживает столь повышенной температуры в теле, будто больной чем-то серьёзным человек. Он в слепую ухватился за воротник футболки и со спины стянул одежду, после протирая тканью лицо и надеясь, что это поможет избавиться от плотной и толстой плёнки на хрусталике глаз. Начинает знобить с температурой. Уже от одного упоминания про озноб становится неприятно.

Существует ли карма?

      Прозрачные капли пота стекают по вискам. Приподнимаясь на локтях, Даша хочет избавиться от «ошейника», хотя бы ослабить его, дабы не задохнуться. Дышать удаётся с огромным трудом, но выжить гарантированно.       — Ли… Лирика…— бормочет Антон, оставляет футболку на полу в покое и, судорожно дыша, ползёт на четвереньках в сторону выхода.       Макарьева улавливает его бредни и с ужасом видит худющее тело со слегка торчащими рёбрами или в принципе костями. На участке тела, где расположена печень, бинты, пластырь, видны швы. Она уверена, что раньше тело Антона было другим. Здоровым?..

Его пырнули?.. Чем? Ножом?

      Антон не раз занимался физическими упражнениями в присутствии Дарьи. Он разминался пятнадцать минут, а после отжимался двадцать раз по три подхода, приседал шестьдесят раз по пять подходов, качал пресс тридцать раз по три подхода и о чём-то увлечённо рассказывал, объясняя это тем, что из-за одиночества в душе волки воют, а поговорить больно хочется, но раз рядом никого нет, кроме Даши, то она и будет делать вид слушателя. Рассказывал Антон о книгах, которые прочитал на прошлых выходных и рассуждал сюжеты, в подробностях рассказывая содержание. Обсуждал и даже осуждал коллег по работе и друзей, безэмоционально делясь кровавыми мыслями в голове: как убил бы их всех, зарезал, заживо содрал кожу, ножом разукрашивал бы их тела узорами, делал всё, что пожелает душа. Как только Шастун заканчивал с делами, он предупреждал, когда занесёт поесть или будет ли он завтра дома, молча уходил и больше не делился своей жизнью без причин.       Его тело было здоровым пару месяцев назад. Сейчас это бледная, с оттенком серого, кожа с хорошо заметными синими венами на запястьях. Лопатки, рёбра, слегка грудина, позвоночник, тазовые кости — всё выпирает. Мышцы «сдулись», ослабли и стали вечно напряжёнными. Антон похудел на пару килограммов. Пресс немного сошёл.       Шастун приполз к ступеням, уже было хотел встать на ноги, однако прислонился лбом к полу и расплакался, мучительно больно всхлипывая и мечтая о болеутоляющих или лирике, которая валяется пачками в аптечной коробке на кухне.       От любого движения, даже пальцем, дрожь и холод охватывали туловище и оставляли неприятную липкость.       Парень падает на бок, поджимая колени поближе к животу и обхватывая торс руками. Надеется, что всё пройдёт само и быстро. Пару раз вскрикнул и ударял кулаком о ступени, заглушая боль, пытаясь переключить на другую часть тела. Трясётся в конвульсиях и судорогах, переворачиваясь на спину и слегка выгибаясь вперёд, от чего затылок бился об пол.       Настя накрывает лицо ладонями, не имея никакого желания смотреть на чьи-то страдания.       Даша, не отрываясь, наблюдает за задыхающимся Антоном.

А если он умрёт? Что потом?

      Что потом, если Антон умрёт? Радоваться чужой смерти или бояться того, что они определённо не выберутся, медленно умирая от голода с трупом в одной комнате? И будет синий труп лежать, через некоторое время появятся мухи, личинки и прочая дрянь. Они будут его есть, а что делать девушкам? Как выбраться из цепей? Предположительно, девушки выберутся, а что дальше? Куда дальше? Ну, наверное, найти телефон в первую очередь и вызвать полицию? А где они находятся?

А как жить дальше?

      Даша больна. Она уверена в этом. Антон любезно наградил её психологическими травмами и фобиями. Она будет жить в одиночестве, ведь как теперь верить кому-либо? В лице каждого мужчины перед Дашей будет Антон Шастун, убивший Дарью Макарьеву.

Как любить?

Чем заниматься?

С кем общаться?

      Ни подруг, ни близких. Мама поди от горя померла, а отец вместе с ней.

Как элементарно выходить за переделы квартиры или дома?

      Агорафобия и социофобия сожрёт, убьёт изнутри окончательно.       Она сойдёт с ума.

А если Антон выживет? Его сейчас отпустит и всё. Всё будет как обычно, как всегда, да?

      Всё будет как раньше? Она будет смиренно терпеть всё, что происходит в этом доме. Будет питаться из собачьей миски, надрываться и плакать от побоев, страдать бессонницей, голодовкой, изнасилованиями. Просто жить в углу котельной, спать на рваном и тонком матрасе, смотреть в маленькое прямоугольное окошко, стоя на носках и придерживаясь пальцами к подоконнику. Слушать бессмысленную болтовню накуренного Антона про жертв, о книгах, об алкоголе или описание кровавой бани в трезвом состоянии с чистым умом.

Чего хочет Даша больше всего? Имеет ли она право чего-то хотеть?

Хочет ли Даша жить? Как раньше?

Хочет ли Даша что-то поменять?

Привыкла ли Даша к такой жизни?

      Даша ничего не хочет: ни смерти Антона, ни случайного шанса на побег, ни прошлую счастливую жизнь, ни собственной смерти, ни такой жизни, ни смирения и терпения к подобной жизни.       Даша потерялась.       Даша больше не видит смысла жить. Ни в прежней, ни в нынешней жизни. Рвение высвободиться, сбежать, улететь, как птица — время исчерпано. Нет смысла жить.       Даша не понимает, почему это случилось.       Даша не понимает, почему так думает.

Даша не хочет жить?

Да бред. Ну бред же!

Даша не хочет жить.

      Антон не умирал. Он лежал на боку, весь потный и «мёртвый», лежал и не двигался, громко дышал через рот, как будто и в самом деле задыхается. Лежит, смотрит зелёными глазами с глубочайшим потрясением в них. Волосы мокрые, взлохмаченные.       Антон ахуел.       Антон разревелся, как сука, и, поджимая губы и прикрывая лицо дрожащими ладонями, переживал боль в животе. Он устал чувствовать боль на своей шкуре, поняв, каково это. Сдерживая всхлипы и вздохи, Шастун попробовал присесть, что удалось. Оставив футболку валяться на грязном полу, Антон пополз по ступеням, стирая колени сквозь джинсы. Медленно и потихоньку перемещаясь по лестнице, вышел из котельной, оставив дверь открытой.       В последнее время кругозор Дарьи слетает с катушек. Она ожидала всё, что угодно, но не увиденного: впервые плачущего Антона и его «приступ», изнасилование, избиение и расчленение другого человека, весть о наркозависимости насильника и мысли о СПИДе. Не хотелось во всё это верить.

Бред. Бред. Бред. Это бред.

Я не… не умру. Не-е-е-е-ет… Не умру…

      Кружилось, как пластика, в сумасшедшей голове. Постепенно вставая, дабы прихватить лирику из кухни, забраться на лестницу и быстрее подняться на второй этаж, Антон вытирал щёки, глаза, шею голыми руками. Шаги были неуверенными и маленькими, зато более чем безопасными. Деревянные пальцы схватились за упаковку, смяли её и высунули несколько капсул. Употребил в сухомятку и пошёл в коридор, поднимался по лестнице аккуратно, держался крепко, а когда добрался до второго этажа — боялся отпустить перила.       Шастун смотрит уставшими глазами на закрытую комнату напротив его спальни, в которой долгие годы заперты чувства, сожалел каждый раз, проходя мимо, и желал открыть, зайти, подышать воздухом «из прошлого».       Сейчас не до этого. За пару шагов переступил порог спальни, погружённая во мрак из-за плотных штор, закрыл за собой дверь, осторожно присел на край двуспальной кровати, что не застелили сегодня утром, и, закинув ноги в постель, залез под одеяло. Боль не стихала. Взгляд уставился в одну точку. Сон не придёт. О покое и отдыхе и речи быть не может. Температура повышается.       Антон страдал.       Антон страдает.       Антон будет страдать.