Утопая в горьком насилии.

И я не знаю, какие там у тебя детские травмы.

Я подарю тебе взрослые травмы.

Я обещал, что все будет нормально, но это неправда.

Нормально не будет, а будет ужасно, и вот что забавно —

Я тебя брошу, когда-нибудь позже, но взрослые травмы…

Но взрослые травмы с тобой навсегда…

***

Прекрасное далёко, не будь ко мне жестоко,

Не будь ко мне жестоко, жестоко не будь!

От чистого истока в прекрасное далёко,

В прекрасное далёко я начинаю путь…

      Небо. Когда глаза открылись после пробуждения, перед ними предстало небо. Голубое, яркое, живое небо с медленно плывущими облаками. Зелёные листья толстой липы маленькими тенями скрывали от нападок яркого солнца.       Дарья с трудом присела, схватившись за голову и жмурясь от ослепительных лучей. Дул слабый ветер, легко развивающий локоны русых волос. Даша опустила руку, дабы посмотреть, но никаких ответов, которые она ждала, на ладони не было.       Перед глазами начало плыть, и Макарьева качнулась в бок, но какая-то деревянная преграда не дала ей упасть. Она нахмурилась, попыталась разглядеть что-то красное и шелковое. Ничего не поняв и выдохнув, взгляд случайно скользнул в сторону, и девушка с диким ужасом ахнула, затаив дыхание и замерев, боясь даже шевельнуться.       Она находилась в гробу, при этом ранее не подозревая почему лежала на чëм-то мягком, словно пух. Крышка гроба была открыта, потому и получилось сесть. Руки затряслись. «Как я… Как я здесь оказалась? Где я? Боже мой… Где я… Где я…» — у Даши началась настоящая истерика. Она скулила, выла закрытым ртом в ладонь, кусая фаланги пальцев до крови, прокусывая ладонь до мяса, словно пожирая собственную плоть, как сумасшедшая хохотала в голос от происходящего. Она не верила своим глазам, своему разуму. Слёзы текли водопадом, по подбородку уже стекала слюна. Окровавленными и искусанными пальцами схватившись за волосы и оттягивая от себя, она пыталась их вырвать.

Она в лежит в гробу посреди поля, где стоит одинокое дерево.

      «Я что, умерла? Это Рай? Ад? Где я? Но почему… Почему я?» — вопила изо всех сил Даша, срывая голос. Она без толку кричала, ныла, всхлипывала, раздирала зубами губы, щëки, царапалась и щипалась до синяков, пытаясь убедить себя, что всë это просто блядский сон. Кровь струями лилась с плеч, спины, рёбер, боков, лица, шеи, груди. Она всю себя разодрала.

Это бред. Бред. Бред!

      Рывком спрыгивая из гроба и падая на колени, жгучая и острая боль моментально отразилась в ушибленных суставах и коже. Роняя горькие слëзы, пуская из горла душераздирающие стоны и мольбы, Даша приложила огромные усилия, чтобы встать и со всех ног побежать к незнакомому силуэту вдали. Она не сразу его заметила. Казалось, он был в сотнях километров от неё. «Помогите! Помоги-и-и-и-ите! Прошу, Боже! Пожалуйста! Хоть кто-нибудь!..» — орала Макарьева, привлекая к себе внимание, но силуэт даже не сдвинулся с места, не обернулся. Сердце и лёгкие были готовы просто лопнуть. Мышцы сводила жёстокая судорога, однако девушка бежала, спотыкалась, падала, взвизгивая от сильного столкновения лицом об твёрдую поверхность земли, поднималась на ломанных ногах и неслась на последнем издыхании. Голос сел, не было сил кричать. Со стороны доносились лишь хрипы, тяжëлое и громкое дыхание. Пот без конца капал со лба. Ноги сковали оковы и тянули вниз. Худощавое, слабое тело с каждым шагом понемногу сгибалось, опускалось, потому спотыкалась она беспрерывно. Муки эти длились, казалось бы, вечно. Но… Она почти добралась до цели.       Только Дарья хотела дотянуться до того рукой, как в это же мгновенье некто внезапно обернулся и поймал еë потное, судорожно дрожащее тело; ноги отнялись, и она упала на разбитые колени, намертво хватаясь за рукава его одежды. Одет он был то ли в пальто, то ли в пиджак, — Даше было не понять. Хотя, скорее всего, это пиджак. Чёрный пиджак, чёрный галстук, чёрные брюки, чёрный ремень, чёрные туфли, но белая рубашка.

Как на похороны.

      Макарьева и писка не могла вымолвить, когда пялилась на его взлохмаченные из-за ветра волосы, спокойное лицо, безразличный, даже холодный и презирающий взгляд, поджатые губы, словно ему тошно прикасаться к ней. И вот он снова здесь. Всегда и вовремя.       Она в какой-то степени не удивилась, что это, как обычно, оказался Антон. Её больше настораживало его молчание и подозрительное «спокойствие». Он несколько минут крепко держал еë за руки, а после медленно опустился на одно колено, чтобы быть на одном уровне лиц вместе с девушкой. «Ты выжила. Поздравляю», — вдруг сказал Шастун, вовсе переворачиваясь и падая задницей на траву. Он поднял голову, внимательно наблюдая за тем, как из голубого и яркого неба… Оно превращалось в серую пучину из, пока что, безобидных туч. Вокруг становилось серо, тускло и безжизненно. «На самом деле я не думал, что ты проснёшься. Я долго ждал. Даже слишком, — зелëные глаза пристально пялились на растерянную Дашу, которая обнимала себя за плечи из-за настойчивого порыва ветра. — Мне казалось я сидел под этим сраным деревом вечность. Но… — он отвëл взгляд обратно на небо и раскинул ноги шире, откидываясь немного назад и опираясь руками. — Не знаю почему, но в какой-то момент я подошëл к гробу, взглянул на тебя и подумал: «А сможешь ли ты вообще вернуться? Это возможно здесь?» И просто побрëл куда-то далеко… Вряд ли я дошëл бы до чего-нибудь, потому что это всратое поле бесконечно… Здесь только в какой-то момент может поменяться пшеница на траву и наоборот… Что-то вроде границ, да? Как думаешь? — Антон закрыл глаза, вслушиваясь в собственные мысли. Он хочет вернуться в свой мир. Мир Даши ему наскучил. — Даш, я устал. Отпусти меня домой. Я не тот человек, которого ты должна любить. Понимаешь?»       Макарьева коротко кивнула и отвернулась, опечаленными и до безумия уставшими глазами смотря вдаль, в неизвестность. Некоторое время они молча сидели и бездумно наблюдали за тучами и развевающиеся пшеницей где-то на горизонте. Макарьева уже не чувствовала боль, а раны не кровоточили и мышцы не сводила судорога. Она поникла, опустила голову, поджимая губы в сомнениях.       Ожидая от неё ответа, Антон мельком пробежался по ней взглядом и усмехнулся, выдыхая. Его в некоторой мере забавляло еë неуверенность в себе. Она выглядела маленьким напуганным ребëнком, который ни слова не может связать, чтобы рассказать маме какую бабайку он видел на этот раз.       — Да говори уже… — с насмешкой произнёс Антон, когда заметил, как девушка мешкается, и сгорбился, поднимая одну ногу, чтобы облокотиться рукой об колено.       — Я… — тихо начала надломленным голосом Дарья, с нотками страха. — Я не хочу тебя отпускать, Антон. Ты мне очень дорог, я не могу… Я всë понимаю, но… Но я просто не могу, не могу… — послышались всхлипы. — Я умру без тебя, я сломаюсь окончательно. Без тебя я — никто. Я не справлюсь здесь одна… — вытирая слëзы с щëк и размазывая кровь по лицу, бормотала она.       — Знаешь, очень забавно, что ты осознаëшь, что всë вокруг нереально… Этот разговор нереален, эта свобода в виде поля — всë здесь нереально. Твой мир нереален, понимаешь? И мне очень жаль, что твоим спасательным кругом являюсь я. Пойми, ты выжила, а значит, в скором времени ты проснëшься и вновь окажешься в безжалостной реальности. Ты действительно думаешь, что мы могли когда-нибудь разговаривать по душам и признаваться в чëм-то друг другу? Ты просто хочешь всë вернуть, хочешь видеть меня таким… Заботливым, любящим тебя по-настоящему…       — Твои слова всë также жестоки. Мой мозг просто не может не составлять в тебе баланс. Я воображаю тебя таким, каким когда-то любила, но оставшуюся часть разум заполняет твоим натуральным обличием, — перебила его Макарьева, размышляя о сказанном. Ей хотелось найти хоть какое-либо оправдание своему поведению и воображению.       — Даш, — Антон тепло улыбнулся, прикоснулся рукой к еë хрупкой ладони, осторожно, словно спрашивая разрешения, притянул поближе и опустил руки на землю, крепче сжимая и сдавливая костяшки еë пальцев, — я люблю тебя.       Уголки губ слегка приподнялись, составляя жалкую ухмылку. Она смотрела на ладони и отчаянно прошептала: «Ты говорил об этом в прошлый раз. Сейчас вновь объявиться «настоящий Антон» и будет отбирать мой покой?» Шастун ответил, что бесконечное поле, небо или тучи, одинокое липовое дерево, ветер — это и есть еë мир. А то, что было в прошлый раз… всего-навсего очередной страх и горе.       — Мы… Ещё встретимся? — улыбка медленно сползла с лица. Даша грустно изучала каждый миллиметр Антона, особенно лицо, глаза, стараясь запоминать его только таким и вспоминать в тяжëлые дни. Она придвинулась почти вплотную, прижимая ладони к его холодным щекам, вскоре обняла за шею. Пальцы дрожали, цепляясь за затылочные волосы парня и неуклюже перебирая их.       — Если ты хочешь, то да, конечно, — Шастун крепко обнял ту за талию, прижимая к своей груди и устраиваясь подбородком на макушке русых волос. — Я всегда буду ждать тебя. Только не потеряйся в своëм мире. И не привязывайся ко мне. Ты же понимаешь, как тебе будет тяжело в реальности…       — Понимаю… Я всë прекрасно понимаю, — захлюпала Дарья, отодвигаясь и закрывая рот рукой. Она плакала от осознания, что это действительно всë простой сон, что ей действительно нельзя привязываться к собственному воображению, иначе ей будет совсем худо. Она плакала от безысходности, от самой настоящей беспомощности. — Я тебя очень, очень, очень сильно люблю! Я не хочу тебя отпускать! Почему ты не хочешь остаться со мной? Пожалуйста, давай останемся здесь навсегда…       — Даш, я… Я не хочу делать тебе больно, правда, — Антон взял девушку за запястья, отвëл в сторону и смахнул с лица большими пальцами капли слëз. — Прошу, прости меня за все те ужасные поступки, за все ужасные слова в твою сторону, за всю ложь. Я не хочу, не хочу, не хочу… Не хочу делать тебе больно. Поверь, ты действительно всë, что у меня есть. Я не хочу терять тебя. Мне стыдно, стыдно за всë, что я сделал, за всю ту боль, которую причинил… Я не перестану любить тебя, не перестану думать о тебе каждый день… — он несколько секунд молча смотрел в её страдальческие глаза. А она слушала внимательно и не могла оторвать взгляд, даже не заметив, как дрожащие руки парня осторожно обхватывают шею, не готовые сомкнуться, как капкан. — Прости, прости, прости… Прости, пожалуйста, прости меня. За всë прости, прошу, Даш… Прости, прости, прости, прости, прости… — словно в бреду бормотал Антон, поднял голову и смотрел заплаканными глазами. Он грубо повалил Макарьеву на землю и принялся душить, отдавая все силы и тяжесть давления в руки, беспощадно сдавливая горло. — Прости, слышишь? Прости… Прости меня, я не хочу этого делать… Прости, прости… Так надо, по-другому никак. Прости…       Даша хрипела, на лице читалось непонимание. Она истошно стонала и хрипела, издавая прочие пугающие звуки, но почти не сопротивлялась, лишь окаменевшими в судороге руками разрыхливала пальцами твëрдую почву, ломая ногти. Губы белеют. Глаза закатываются.       «Я всегда буду любить тебя. Нет ничего дороже тебя в моей жизни. Я хочу всегда быть рядом с тобой, ведь это всë, что я могу сделать. Я люблю тебя! Слышишь? Люблю! — ревел Антон. Он стонал от боли. Сердце скулило, разрывая на части. — Я никогда не прощу себя. Я буду до конца своих дней жить с чувством вины, я заслужил этого. Я заслуживаю страдать, но жить без тебя — это самое худшее наказание. Я не готов потерять тебя, я не смогу отпустить тебя, но… Прости». Когда предсмертные конвульсии прошли, Антон расслабил руки, которые в тот же миг задрожади от переутомления. Он упал рядом, накрывая лицо ладонями и издавая истошные вопли.       Шастун прильнул, чуть ли не бросился к телу, крепко обнимая и прижимая к себе. Он приподнял Макарьеву за туловище, подтянул ближе и прижал еë голову к груди, отчаянно целуя в висок, словно она ещё может что-либо почувствовать. Он скулил, бормоча: «Прости, прости, прости… Я так ненавижу себя. Прости, прошу. Прости за всë».

***

      С обрывистым вдохом распахнув глаза, и в растерянности хлопая ресницами, Даша подскочила на месте и замерла, восстанавливая дыхание. Она судорожно дышала, с трудом втягивая в лёгкие воздуха из-за заложенного носа и заклеенного скотчем рта.       Холодный пот капал со лба. Мокрые волосы задевали кожу шеи и заставляли дрожать от неприятных ощущений. Она всë также находилась в ванной. Полотенце оказалось в ногах, потому было весьма холодновато. «Сон. Простой сон, обернувшийся кошмаром. Всë хорошо. Ведь всë хорошо?» — настораживающие мысли крутились в голове, пытаясь успокоить девушку. Пока в один момент она не отвлеклась, не обернулась на чьë-то сопение и не застала мирно спящего Шастуна, облокотившегося обеими руками об край ванны. Он улёгся головой на тыльные стороны кистей. Волосы его были взлохмаченными, лицо уставшим, серым и обеспокоенным даже во сне. Брови его нахмуренные, губы поджаты. Это определённо Антон, по-крайней мере, об этом говорила перебинтованная правая рука. Самый настоящий, не воображение.       Даша двинулась подальше, прижимая связанные руки к груди, когда тот спустя время проснулся и невозмутимо пялился на неё, не меняя положения. Макарьева с подозрением смотрела в ответ, почти восстановив дыхание и теперь успокаивая бешено колотящееся сердце.       Антон хмыкнул, облокотился спиной на плиточную стену и потянулся, зевая и жмурясь. Мышцы растянулись. Эйфория «облегчения» прошлась по телу. Шастун полез в карман джинс, в которых он проходил весь день, достал полупустую пачку красного Winston, вынул одну, сунул в рот и поджёг, куря не в затяг. Он поднял на Дашу уставшие глаза и задал вопрос: «Хочешь?» Она растеряно мотнула головой. «Как хочешь… А жрать хочешь? Я вот очень хочу. Я там наготовил всякого, а Дэн почти не притронулся, ты хоть съешь. Пойдёшь? Ну конечно пойдёшь! Зачем я тебя вообще спрашиваю… — Антон бойко встал на ноги, чувствуя изнеможение, зажал тлеющую сигарету в зубах, схватился за оставленный на полу складной нож и подошёл к дрожащей Макарьевой, усмехаясь над её реакцией. — Да не боись, я сегодня добрый».       Он некоторое время маялся со скотчем на ногах и руках, а после скомкал его и бросил в мусорное ведро, а полотенце в рядом стоящий тазик. Даша волновалась пуще прежнего. В голове была мысль, что в скором времени она вновь окажется в котельной.       Антон поднял девушку на ноги, больно схватив за предплечье. Даша пискнула и вышла из ванны, снова спотыкаясь на месте из-за широких, для неё, шагов. «Давай быстрее. Чë ты такая не путевая?» — раздражëнно выдохнул Шастун и впился ногтями в бледную кожу.       Они с горем пополам спустились с третьего этажа на первый и прошли на достаточно просторную кухню. Антон хлопнул по выключателю, и Дашу ослепило ярким белым светом, из-за чего она не успела внимательно рассмотреть кухню. «Садись», — Шастун проводил её и усадил за стол. Память бешено пронзили ужаснейшие воспоминания, когда она оказалась здесь впервые. Голова в миг заныла. Стало труднее дышать. Ладони вспотели. Дарья попыталась отвлечься и оценить накрытый стол. Казалось, к еде вообще не притрагивались. Антон сел напротив, быстро накладывая в небольшую тарелку жареную картошку с мясом, потом принялся за салат из огурцов и помидоров с кукурузой и поставил Даше, дав ей вилку. «Только попробуй что-нибудь с собой сделать. Обещаю, я изобью тебя до полусмерти и буду пытать намного-намного хуже, чем раньше. Я позволил тебе сидеть со мной за одним столом, делить со мной еду. Поэтому будь добра просто поесть и не пытаться вскрыть себе вены», — спокойным, что напугало Дашу, тоном упрекнул Антон, наложив себе того же самого. Естественно, он оставался таким же.       На столе был весьма большой выбор, но Антон решил остановиться на простом. Честно сказать, было сложно поверить, что он сам это приготовил. «Чего ты так уставилась? Удивлена, что я умею готовить? — усмехнулся он, будто прочитав мысли, и хрумкая салатом. Даша неуверенно кивнула. — Уж прости, пришлось врать. Я не хвастаюсь. На самом деле я очень хорошо готовлю, но… Да впрочем неважно! Просто немножко притворялся. И ты так мило за мной ухаживала и учила готовить! Ох, спасибо, Дашка, за славные отношения! Ха-ха!»       Шастун налил немного сока по стаканам и продолжил есть, пока Даша с комом в горле пялилась в свою тарелку. Еë смущало мясо. Она подняла взгляд на Антона, который без проблем жевал приготовленное. Почувствовав слежку за собой, Антон глянул в ответ, тщательно прожëвывая еду и глотая. «Долго смотреть будешь? Я тебя что, на выставку привëл? — с сарказмом спросил Шастун, не дождавшись никакой реакции. — А-а… Я понял. Думаешь, что мясо человеческое? Ха-ха-ха! Боже! — громче заржал Антон, отложив приборы. — Можешь не волноваться, Дашуль! Я не ем людей! И каннибализмом я никогда не занимался, уж не моë это. Ну ты и насмешила. Хотя знаешь… Довелось мне однажды съесть человека. Ну, мне так кажется, — он нахмурился, помедлив с пищей. — Был у меня один знакомый… Людоедом был. Реально людей готовил и ел, даже друзей своих кормил, прикинь! Чокнутый долбаëб! А я вообще не в курсе был в то время, что он людоед. О-о-ох… Если я не ошибаюсь, то это, по-моему, было в две тысяча восьмом году, в марте… И мне тогда было то ли семнадцать, то ли шестнадцать. Да, вроде семнадцать… Ой, блять, неважно! Так вот, звали его дядя Саша. Мужик он был… Ну, не очень. Грязно и неряшливо выглядел, женщины у него не было, да вообще он страшный был пиздец, — увлечëнно рассказывал Антон, а Даша внимательно слушала, переваривая информацию и напрягаясь каждой клеткой своего организма. — Он пару месяцев хорошо ко мне относился, как к сыну. На рыбалку звал, охоту и прочее… Хорошо мне с ним было, правда. Он учил меня очень вкусно готовить, особенно мясо. Я тогда и подумать не мог… что оно из людей оказывается… Было, — по телу Антона пробежали мурашки. Он вздрогнул, зажмурившись от весьма неприятных воспоминаний. — Он однажды позвонил мне, позвал в гости, типо помочь приготовить на день рождения его друга, соседа, блять, неважно кого. А я согласился, делать мне в тот день, видимо, нехуй было. Пиздец… Прихожу, а он меня уже у подъезда встречает, обнимает, здоровается — всë как обычно. Жил он в хуëвом районе, всем поебать было на этот район, туда даже менты не совались, уж больно они заебались там выгребать всю эту алкашню да бомжей. Так вот… Прихожу, значит, он встречает. Мы идëм, поднимаемся на пятый этаж, где он жил. Он рассказывает какую-то интересную историю, на которую я повëлся, как последний дебил. Слушаю его, восхищаюсь им и прочее, как завороженный захожу в его квартиру и сразу чую запах. Запах трупа, крови, отчаяния… Это сейчас я его хоть из тысячи узнаю, а тогда я был сосунком и ничего не понимал. А вот жопа моя нихуя не почуяла. У меня вообще чуйка хорошая, а тогда она меня подвести решила, прям как нож в спину, — обиженно воскликнул Антон, жестикулируя на эмоциях. Даша сжалась от страха и молча продолжала слушать. — Я прошёл первый в квартиру, спросил что-то и… И… — Антон вдруг замолк, запнувшись. — Он… А… О… Он попытался… А-а… — Шастун забылся, неосознанно растягивая слова и глубоко погружаясь в свои мысли. — Эм… Я тогда очень испугался».       Даша сидела, слегка дрожа и царапая ногтями тыльную сторону ладони, кусала губы и щëки, не зная что и думать, что предпринять.

***

      — Ну, малец, проходи.       — Душновато у тебя здесь, дядь Саш, — пробурчал Антон, размашисто двигая рукой у носа и морщась от знакомого запаха. — И чë у тебя так воняет?       Шастун прошëл дальше, не разуваясь, как ему сказали, оглядывался по сторонам, внимательно изучая взглядом небольшую однушку. В квартирке весьма мрачновато, свет от фонаря с улицы не проходил через жалюзи. Рядом с прихожей стоял маленький диван синего цвета, поодаль туалетный столик, на котором разбросаны скомканные банки из-под пива. Напротив диванчика маленький телевизор, размером с коробки, за которым прятались пустые бутылки и банки алкоголя. В раковине и на кухонных выдвижных ящиках повсюду грязная посуда. Обои покрыты какой-то плесенью, чёрными пятнами. Плиточная часть стены около раковины серо-зелёного оттенка со слоем жира и всяческих следов от брызг. В прихожей жëлтым светом тускло светила лампочка.       Парень смутился, отчаянно пытаясь вспомнить до жути знакомый запашок в квартире. Он обернулся, хотел было возмутиться или пошутить, чтобы разрядить обстановку, но рывком отпрыгнул от мужчины, с трудом устояв на ногах и сбив дыхание с сердечным ритмом. В спине похолодало.       — Ты чë, ебанулся? — дрожащим голосом произносит Антон, сжимая ладони в кулак. Дядя Саша вцепился в деревянный брусок, которым только что замахнулся, собираясь треснуть тому по голове со всей дури. — Ты чë творишь, старик? Умом тронулся?       — Ты хоть и дрыщ, но молоденькие… Они такие… Знаешь, они всегда вкусные! С тебя конечно мало срежешь, но на пару деньков хватит пожевать, — хриплым голосом тараторил дядя Саша, тяжëлым шагом направляясь к Шастуну.       Антон отступал назад, споткнувшись об что-то твёрдое и вскрикнув, падая на задницу. Руки немощно тряслись от страха. Паника нарастала в глубине души и заслоняла мозг, мешая подумать. Ничего разумного не приходило в голову. Сердце колотилось.       — Ты чего, а? Ты чë, меня сожрать хочешь? — тихо всхлипывал Антон. Он заикался и пытался защититься, прикрываясь одной рукой, пока другой — помогал себе отползать подальше от чудовища.       Когда затылком врезался в бетонную стену, Антон дрогнул всем телом. Взгляд мельком оторвался от нападавшего и посмотрел на то, отчего Шастун свалился с ног. Сердце ушло в пятки. По лицу пошли слëзы градом. Он завопил, увидев рядом с диванчиком завёрнутый труп в пропитанное чëрной жижей одеяло.       — Не надо, дядь Саша! Я умоляю! Я жить хочу! Пожалуйста, пожалуйста, не надо! — в истерике Антон забился в угол, когда мужчина схватил со стола кухонный стейк-нож и заржал:       — Ну а что ты ноешь? Хочешь, чтобы я тебя до смерти забил? Ты ж визжать будешь во всю, как девчонка, и все мои планы сразу по накатанной, а я, между прочим, кушать хочу. И моим друзьям кушать хочется, так что прекращай вопить и прими этот «подарок судьбы», как должное. Смотри только, не обмочись, сопляк, — спокойным тоном беседовал мужчина, замахиваясь.       — Нет! Нет, нет, нет! — взвыл малец, отскочив в сторону на четвереньках, не в силах подняться на ноги. — Пожалуйста, я умоляю! Я не хочу умирать, правда, не хочу! Мне ж даже восемнадцати нет! Блять! — кричал Антон, врезавшись в телевизор, и вновь падая. «Ящик» с гулким грохотом полетел на пол, пыльный экран треснул.       Мужчина набросился на подростка, сдавливая его в пол своим весом. Дядя Саша был весьма толстый, естественно тяжёлый. Он работал на скотобойне, резал свиней и коров. Запах пота преследовал его по пятам. С женщинами никогда не ладил, потому что выглядел неряшливо, грязно, иногда даже совсем отвратительно. На лице грубая щетина, а зубы кривые, гнилые и жëлтые. Вкус в одежде никудышный. Ходит в дырявой олимпийке, измазанной майке-алкоголичке, в дырявых спортивных штанах Adidas.       «Я бы тобой сейчас полакомился, запекая в духовке сладкие куски твоего тела, но ты такой напуганный, Антош…» — окутывая шею парня мерзким хлюпаньем, противным дыханием изо рта и тошнотворным ласками влажным языком, шептал мужчина. «Зачем упускать такую красоту? Я с трупами не особо люблю развлекаться, а вот с мальчиками, у которых такое красивое личико люблю… С живыми мальчиками», — хихикая в ухо, дядя Саша сильнее вжал Антона в пол, когда тот начал барахтаться и пытаться выбраться. Александр принялся вылизывать, обсасывать и кусать ушную раковину, отчего парниша взревел и завертел головой в стороны, чувствуя, как рвота подступает к горлу. И она не заставила себя долго ждать, когда чужие пальцы грубо проникли в рот и скользили по зубам, десне, языку, щекам.       Антон кашлял, чуть не захлебнувшись в собственной рвоте. Остатки еды стекали по подбородку и лицу. Свободная рука намертво вцепилась за крепкое плечо, впиваясь в одежду ногтями. Он пытался изо всех сил оттолкнуть от себя педофила, однако тот и не думал поддаваться.       «Да-а-а… Сопротивляйся больше, Антош! Это так возбуждает… Знаешь, у меня на тебя особые планы», — грязно шептал дядя Саша, немного поменяв позу, и почти ложась всем телом на Антона. Тот захныкал, замерев от бессилия и тяжести. Все мышцы свело.       Шастун пытался заплаканными глазами отыскать хоть одну подсказку на помощь, как и чем спастись, ведь может произойти самое страшное. То, чем обычно пугают дохуя храбрых шестиклашек, которые позволяют себе внезапно влезть в дела или разговоры старшеклассников. Антон вспотел и задрожал от мысли: «Неужели это произойдёт со мной? Почему я? Почему?»       Дядя Саша отложил нож в сторону, но так, чтобы Антон ни в коем случае не дотянулся до него, и вдруг зашипел и заматерился, смотря на руку — порезался об разбитое стекло. Однако испуганное личико мальчика было важнее какой-то царапины.       — Может тебя трахнуть? Или давай ты подрочишь мне, а? Антош, хочешь жить? Тогда, может, отсосëшь мне вдобавок, малыш? — засмеялся мужчина и схватил Антона за нижнюю челюсть, поворачивая его голову лицом к лицу. — Так что? Решил уже что-нибудь?       — Не надо… Пожалуйста, нет… Я не хочу… — заскулил парниша и в страхе закрыл глаза, пытаясь отвернуться. — Мне больно, очень больно, пожалуйста, пощадите… Только не…       — Не хочешь? Ну раз так, — дядя Саша взял нож и внезапно резанул тому щёку. — Ну как тебе? Нравится? Достаточно больно?       Кровь стремительно полилась, и мужчина жадно стал еë вылизывать, как собака. Он сосал рану, кусал зубами и проникал в неё языком, задыхаясь от смеха. Антон орал громче резанной свиньи.       Дядя Саша схватил его за горло и принялся душить, однако ж не сильно, просто слегка вдавил в пол. Слюни, сопли, пот, слëзы и кровь лились по лицу. Антону казалось, что он испытал весь спектр эмоций, отчего умрёт в ту же секунду. Крики превратились в хрипы. Он сорвал голос.       Тяжёлая вторая рука вновь отложила нож подальше и заскользила по худощавому телу, грубо заползая под одежду и царапая кожу. Пальцы щекотали и елозили всë ниже и ниже, пока не принялись маяться с пуговицей джинс. Антон начал сопротивляться пуще прежнего, толкаться ногами и крутиться в стороны. За что его вдавили в пол в два раза сильнее и плюнули в лицо. Ладонь проникла в трусы парня, вдруг замедляясь и заставляя мальчишку прочувствовать этот момент. Шастуна вырвало дважды. А дядя Саша начал надрачивать тому, чувствуя у себя в штанах от такого зрелища стояк. У Антона из глаз сыпались искры. Сердце застряло в горле. Он захлëбывался в рвоте. Глаза закатывались. Мозг опустел, осталась лишь одна мысль. И была она о смерти. Однако что-то всë же цепляло его за жизнь. Голова повернулась на бок и, даже когда перед глазами всë плыло, а Антон был на грани безумия, взгляд устремился на упавший телевизор, точнее на то, что лежало рядом с ним — половина разбитой бутылки из-под водки. Видимо, ящик упал на этот мусор.

Надежда зажглась в груди.

      Из-за того, что дяде Саше пришлось приподняться, дабы легче мастурбировать Антону против его воли и чуть ли не самому кончать от процесса, рука Антона совсем немного освободилась, но этого хватило бы. Взгляд был устремлён только на разбитую бутылку и желание убить. Он незаметно высвободил руку, медленно и осторожно потянулся к цели, пока мужчина не притянул подростка к себе за воротник куртки и не вовлёк в мерзкий поцелуй, наплевав блевал тот или нет. Язык нагло скользил по ротовой полости, пытаясь спутаться с чужим языком во влажный и грязный «танец». Антон зажмурился и замычал, пытаясь изо всех сил закрыть рот, однако нижнюю челюсть тянули вниз и настойчиво проникали в рот. Рука на секунду замерла, так как тот пребывал в неописуемом ужасе. В голове что-то щëлкнуло, пальцы намертво вцепились в крошки стекла, осколки и горлышко бутылки. Антон с размаху, даже не понимая куда бить, пронзил острым стеклом артерию на толстой, с жировыми складками, шее. Из чужого горла вырвался вскрик, прям в рот парня, а тело замерло на секунду. Шастун оттолкнул от себя насильника, пока кровь водопадом не брызнула на лицо Антона, заливая всё вокруг. Мужчина сначала расслабился, благодаря чему Шастун, как ошпаренный выскочил из-под него и шмякнулся лопатками об дверцы шкафчиков. Дядя Саша потянулся к нему, но упал лицом в пол и затрясся в конвульсиях агонии. Он схватился руками за рану, в бесполезных попытках остановить кровь, но она безжалостно просачивалась через зажатые пальцы. Антон в ужасе наблюдал за «кровавым фонтаном», пока не пришёл в себя на булькующах звуках — дядя Саша перевернулся на спину, и кровь заполнила рот до краёв, начиная течь по лицу.       Шастун отбросил от себя орудие убийства и забился в угол, сжимая волосы на затылке и начиная рыдать. Но продолжалось это недолго. Он не стал ждать когда тело перестанет дышать. Натянув обратно штаны и намучившись с пуговицей, Антон поднял кровавыми руками телефон с пола, который, по всей видимости, выпал из кармана куртки, в моменте падения из-за трупа в одеяле. Он судорожно листал контакты, наконец наткнувшись на нужный ему номер, с трудом попал по нему и прислонил к уху. Когда спустя бесконечные гудки в трубке послышался знакомый голос, Антон заревел в голосину, не устояв на ногах и пав на колени. «Д-денис! Денисочка! Умоляю, прошу тебя, забери меня отсюда! Господи, прошу забери! Он, он… Он п-пытался меня… Дядя Саша… Он… Он хотел изнасиловать меня, у него почти получилось! Я… Я… Не знаю, что мне делать… Он х-х-хотел… Хотел убить меня, съесть!» — с жалостливыми всхлипами ныл Шастун, прислонившись лбом к мягкому ковру, не в силах дальше говорить.

***

      Вилка звонко упала в тарелку, заставляя Дарью вздрогнуть. Антон стеклянными глазами смотрел в неопределённую точку, замер, как статуя, и смотрит. Он всë вспомнил. До мельчайших подробностей. Он хотел было что-то сказать, так как зашевелились губы, однако потерял дар речи и лишь глухо застонал. Даша насторожилась и испугалась, когда внимательно проследила за скатившийся по щеке слезе. Горло сковали тысячи игл, подбородок задрожал, а брови нахмурились от обиды. Ладонь сжалась в кулак, отчего Макарьева напряглась вдвойне. К еде она так и не притронулась.       Несколько минут они молча сидели, однако тишина издевательски оглушала. «Извини…» — еле слышно произнёс Антон. Даша с трудом разобрала, что тот пробормотал, но не поверила своим ушам, испугавшись переспросить, да в целом что-либо пискнуть. «Из… Извини, И-и… р… — вновь прошептал Антон, заставив себя поднять взгляд на девушку, сидящую напротив. — Извини».       Макарьева зажмурилась в страхе, когда ладонь Антона разжалась и медленно потянулась к Даше. Пальцы нежно коснулись кожи и прижались к щеке. «Прости… Прости меня…» — рыдал он, разглядывая и гладя по лицу Дашу. Макарьева осмелилась открыть глаза, услышав чьё-то имя. Не своё. Задаваясь немым вопросом, она вдохнула побольше воздуха: «Женское имя? Кто она? Он тоже еë убил? Тоже держал еë на цепи? Но если так, тогда почему ты… Ты извиняешься?»       Даша заплакала, заламывая пальцы от нервов.

«Извинился бы ты когда-нибудь передо мной?»