Глава 13.
5 марта 2023 г., 17:01
Примечания:
а где отзывы к прошлой главе ээ
Антон…
Антон нерешительно поднял голову, стирая рукавом чёрного пальто горькие слëзы с лица, и уставился на мужчину, стоящего над ним и курящего сигарету. Мужчина отвернулся и облокотился об ограждение балкона, смотря на опускающее оранжевое солнце, что беспощадно испускало жар, и создавалась иллюзия невидимых волн, отчего дрожал золотой горизонт и изящный пейзаж холодной природы. — Я не смогу понять тебя, Антон. Потому что я не терял семью в подростковом возрасте, меня не заставляли убивать, не пытали дни напролёт, не бросали и предавали друзья и товарищи, меня не преследовали годами, я не терял первую любовь, у меня не было проблем со взаимопониманием, я не терял дорогих мне людей. Я не пережил того, что пережил ты в таком юном возрасте… И поэтому никогда не смогу понять тебя, однако… Ты теряешься. Ты снова теряешь то, что тебе дорого. Ты теряешь себя, потому что до сих пор не можешь отпустить прошлое, всë никак не избавишься от ночных кошмаров, страхов и сомнений. Ты слаб, потому что не можешь отпустить это, принять, смириться. Почему ты не можешь это принять? Что ты чувствуешь, когда издеваешься над слабыми, когда причиняешь им боль, как когда-то тебе? Неужели чувство власти не приносит тебе удовольствие, не даëт забыть о прошлом? Шастун оторвал взгляд от него, устремляя свой взор к открывшемуся виду. Он поверить не может, что об этом так спокойно говорят. Спустя какое-то время слëзы перестали течь, и Антон поднялся на ноги, отряхивая края пальто, колени и рукава. Он достал дрожащими руками из кармана пачку сигарет и зажигалку. Как только сигарета очутилась меж губ, бешеный стук сердца утихомирился, чиркнул огонь. Антон остался стоять позади. — Ты правильно сказал, Дэн… — мужчина обернулся, хмыкнув с немым вопросом. — Тебе никогда не понять меня. — Прошло уже пятнадцать лет… — Денис сочувственно глянул на друга, собираясь было подойти обнять, поддержать, но понял — Антону это не требуется. Антон никогда не любил всех этих ласк и сочувствий, пустых сожалений и слов соболезнования, всей этой скорби и грусти. В такие моменты он всë больше осознавал насколько он жалок и беспомощен. — Но разве я заслужил? Чем я заслужил всë это? Почему я? Почему? Что я такого сделал? Я же… Я был обычным пятнадцатилетним пацаном… Подростком… Всего лишь ребёнком! Я и мухи не мог обидеть! Я всех любил, всеми дорожил, всех уважал и всем помогал!.. Чем я отплатил?! Что я сделал не так? За что, Дэн?! — слëзы вновь текли ручьём по щекам и одной большой каплей скапливались на дрожащем подбородке и падали на ворот пальто, в горле болезненно встал тяжëлый разбухший ком. — Я всего лишь жил, как мог… У меня тоже были мечты, любовь, друзья, чувства и мысли, было собственное мнение и надежды, как и у всех простых ребят… Но я лишился всего этого! Потерял в один миг! За кого или что я расплачиваюсь? Даже если сама судьба так решила… То в чëм мой смысл? Почему мне пришлось заниматься всем этим? Почему я? Для чего? Почему все эти грехи, всю эту тяжëлую ношу на своих плечах должен нести я? Неужели всë не могло произойти по-другому? Почему я пошëл туда… Почему я не умер?.. — Антон кричал в истерике, размахивал руками и без конца ронял слëзы боли и отчаяния, но в итоге вновь, прижавшись спиной к холодной стене, скатился на пол. Ноги не держали, колени тряслись. — Шаст… — мужчине оставалось только смотреть на раскаявшегося друга и пытаться подобрать слова. — Я не хотел быть таким. Не хотел причинять кому-то боль и страдания, никогда не хотел так жить и стать таким вот… чудовищем. Нет… Я хуже… Я — безжалостный ублюдок. Но разве я заслужил им стать? Почему я? За что? Зачем? Хотя… что изменит моя «исповедь», мои раскаяния? Именно, что — ничего, — Антон закурил вторую, в гневе отбрасывая зажигалку под ноги и сковывая ладони в замок. — Я до сих пор чувствую те шрамы. Знаешь, сколько бабла я отдал, чтобы свести их? А они… А я до сих пор ощущаю их по всему телу. Они же никогда не пройдут на самом деле, да? — он горько усмехнулся и закрыл глаза, словно думая, что это поможет уйти от всех проблем, забыть прошлое и раскаяться. — Прости… Прости за всë. Если бы не я… Если бы не мой чокнутый папаша, то… может быть… ничего этого бы… — Денис изо всех сил держался, чтоб не разреветься и не впасть в истерику от чувства вины, грызущего на протяжении долгих лет. — …не произошло. Прости. Мне очень жаль, что мы пострадали от рук моего отца. Теперь я буду расплачиваться за его грехи до конца жизни. Антон искренне удивился озвученным словам, изумлённо хлопая мокрыми ресницами. Дэн никогда раньше не говорил плохого про отца, чтил память о нëм и скорбил по его смерти, не желал даже затрагивать тему про него. Шастун замер, забыл как дышать от услышанного, тупо пялился на Дениса, не зная, что сказать и как реагировать. Ещё никто перед ним не извинялся за прошлое. Никто и никогда… — Дэн, и всë же… Спасибо тебе. Когда твой сраный папаша умер, то я… Я словно смог обрести свободу… Ну, мне так казалось. Ты дал мне свободу действий и выбора, как бы сильно я не косячил и не шëл против правил. Всë же ты во многом помог мне и смотрел на меня с сожалением, ты не хотел этого… Спасибо, что хотя бы ты пытался понять меня тогда… Я тебе благодарен за многое, — Антон встал на ноги, уверенно выпрямился и рывком бросился к Дэну, сковывая его в крепкие объятия. Никогда прежде они не обнимались, не пытались понять друг друга, не извинялись, лишь жали руки и работали вместе, пахали, чтобы заработать денег и устроить себе лучшую жизнь. Антон на самом деле никогда не чувствовал себя свободным, он прекрасно знал, что работая на Дэна — не будет свободы. Он сам себя подписал на это. Клетка для птицы всегда унижение. Однако Дэн не держит. Даже если потеряет такого хорошего «работника», то не лишится друга, общения с ним и денег.***
— Приезжай ещё. Я всегда буду рад тебе, Дэн. Только тебе… — тихим голосом произнëс Шастун, не желая выбираться из дружеских объятий и прощаться с товарищем. — Конечно. Спасибо тебе, Антох, — Денис всë же отпустил руки, спрятав их в карманы, вдруг вынув уже с толстым конвертом. — Ты очень многое сделал для меня, Шаст. Хоть ты никак не проявил себя в этом месяце, но я думаю ты заслужил, — Антон с непониманием глядел на него, пока в его руку не положили конверт. — Это деньги. Знаю, ты не привык видеть меня весëлым, улыбающимся и прочее… Только серьëзным. Но сегодня я в хорошем настроении, потому что мы с ребятами срубили с одного олигарха кучу бабла. Вот я и привëз. Ты до этого сделал много чего и очень нам помог. Если бы не ты… В общем, это тебе. Ты заслужил эти деньги. — Я… Я… Я понял. Рад за вас, парни, — заикаясь от волнения, забормотал Шастун, сжав в руке и смяв конверт с крупной суммой. — Спасибо… Правда. — Без благодарностей. Ну, бывай, — хлопнув друга по плечу, Денис улыбнулся напоследок и направился к чëрному мерседесу, который он припарковал около дома Антона. Антон же остался стоять на месте, смотря сначала на конверт, а после на Дэна, что уже завëл дорогой автомобиль. Даже яркий свет фар не заставил Шастуна сомкнуть глаз, и, быстро развернувшись, тот уехал прочь. Антон смотрел ему вслед, пока мерседес не скрылся с поля зрения. Он уже было хотел возвращаться, зайдя обратно во двор, но взгляд силой поманили ночное небо, окутанное медленно летящими серыми облаками и тусклые звëзды, что казалось, дрожат, или это вновь наворачиваются слëзы на глазах. «Хотел бы я всë забыть, — он глубоко вздохнул и с этой мыслью медленно побрëл домой, закрывая за собой калитку. — Хотел бы я хоть чуть-чуть искупить грехи, вину… Хоть чуть-чуть пожить по-другому, другой жизнью. Хотел бы всë исправить или умереть, раз на то пошло бы…»***
«Фух… Как же я заебался, — тяжело дышал Антон, стирая пот с бледного лица здоровой рукой. — Я сейчас сдохну с этой злоебучей уборкой, — бросая в ведро мокрую тряпку в кровавых пятнах, Шастун присел на корточки. — Чтоб тебя, Даша, а рука чертовски болит. Опять моë легкомыслие чуть не убило меня. Если бы не нож, что я так бездумно оставил в зале. Боже, какой же я придурок всë-таки, но занимаюсь подобным. И ещё столько всего прибирать и отмывать, а я закончил только с уборкой зала. И надо думать, что делать с трупом в котельной и этим зловонным запахом, — разговоры с самим собой и под излюбленную музыку слегка успокаивали. — Блять! Если бы это был кто-нибудь другой, а не Дэн, я бы просто послал на хуй этого пидораса и даже не парился здесь. Твою мать…» Шастун схватился за ведро и потащился на кухню, сначала убирая с пола все стулья, а уж потом принимаясь его драить. Он следил за каждым углом, пытаясь отмыть каждую щель, каждый уголок, каждый участок пола, лишь бы не пропустить ни одну частицу, ни одну каплю крови, ни один волосок, упавший с головы Даши, ни одну слезинку, ведь подозрения и странные допросы-вопросы ему ни к чему. Особенно от Дэна. Дэну врать опасно, он такое не прощает и кто бы перед ним ни был — морду вруну набьëт. В этом можно не сомневаться.***
Ротовая полость горит. Губы пухлые и мягкие от жара. Горло пылает. Сердце бешено стучит. Голова трещит по швам, мозги вот-вот растекутся через череп, который расколется как лесной орех. В грудной клетке гудит. Под и на рëбрах острая и жгучая боль. Скорченный и скрученный в «калачик» Антон еле дышит из-за разбитого носа и харкает кровью нескончаемым кашлем. Холодный пот течëт по пульсирующим от давления вискам. Колени поджимаются к животу, в который не раз пнули ногами в тяжëлых берцах и пинают до сих пор. Избивают в собственном доме… Какой жалкий вид. Антон принимает своë наказание по полной, принимает со всем униженным достоинством, с оскорблёнными чувствами и ненавистной обидой. Пока в один момент не закричит, что есть силы и не закроет в страхе рукой лицо: «Хватит! Остановись! Прошу, не бей! Не бей больше… Я не могу…» Шастун не сразу понимает перестали ли пинать, но его голову резко подняли за мокрые, липкие волосы. Грязный, вонючий и жалкий, в крови, в поту… — Я ещё даже не начал, а ты уже… Как же ты жалок. Не можешь устоять перед заслуженным наказанием, — с отвращением шипит Денис, брезгливо толкая от себя Шастуна в сторону. — Я всё понял ещё с первого раза! Хватит! Хватит, умоляю! Я больше не хочу… Я… Я всë исправлю. Я сделаю ещë лучше! Я обещаю… — Ох, конечно ты сделаешь ещё лучше и в два раза больше! Ты обязан. Ты должен мне, засранец. Иначе, ох, блять, я придумаю, что я с тобой сделаю… Я оторву тебе бошку. Но перед этим оторву руки и ноги нахуй, переломаю тебе каждый позвонок, блять, да всë, что в голову первым придëт, то и сделаю с тобой, неблагодарный говнюк, который даже не может себя контролировать. Как же ты бесишь. Ведëшь себя как неуравновешенная истеричка. Бестолковое создание! Жалкое ничтожество! — оскорбления сыпались градом. И чем дольше говорил Дэн, тем становилось больнее, неприятнее и обиднее. Антон до того чувствовал себя растоптанным и втоптанным в грязь, настолько задели его самолюбие, что слëзы непроизвольно полились с глаз. Его подставили, он ни в чëм не виноват, но Дэн и слушать не хотел. «Уëбки. Ублюдки. Убью вас всех. Убью, заставлю страдать уродов. Чтоб вы сдохли, — клялся в мести Антон, сжав ладонь изо всех сил в кулак, и проклиная всех на свете, в том числе и Дэна, который, по всей видимости, оглох и ослеп, раз не поверил Шастуну, а каким-то сранным говнюкам. — И ты… Чтоб ты сдох». Денис замер. Заметив проблеснувший огонëк в глазах Антона, он уставился на него. Взгляд пропитанный ненавистью, обидой, пожеланием всего самого наихудшего, пожеланием смерти, казалось бы простого побитого парня. Дэн испугался. Он отчётливо видел в чужих зрачках, как бы его убивали любым способом. Антон непредсказуем. И даже так, когда он без сил лежит под ним, в крови, в слезах и соплях, Дэн боится. Шастун злопамятный парниша, мало ли… «Я что, дурак совсем? Я его боюсь? Я кажись умом тронулся… Да кто он такой, чтобы я его боялся? Он… Он всего лишь… Жалкая букашка сейчас. И никакой угрозы не представляет. Это я просто устал и напридумывал себе всякий бред», — Дэн мысленно себя успокаивал, пытаясь унять дрожь в руках. Так почему же Антон вселяет ужас? Антону пришлось приложить огромные усилия, чтобы, облокотившись плечом об стену, хотя бы присесть, продолжая беспрерывно кашлять и плеваться кровавыми комками в разодранную ладонь. — Знаешь… Если когда-нибудь я буду при тебе подыхать, конечно, как скот… Я бы хотел покурить, ха-ха… Естественно свои любимые, дорогие, драгоценные сигареты. — Ты издеваешься? Захлопни пасть. Просто заткнись. — Ладно. — Да пошëл ты.***
Воспоминания двенадцатилетней давности… Антон словно пробудился ото сна. Он не помнил как оказался под струями горячей воды. Значит, он прибрался во всëм доме? И даже труп убрал? Но куда?.. На свои вопросы Шастун лишь проморгался и запустил пальцы в намокающие волосы. «Такое чувство, будто я сто лет не мылся… Ну и чувство. Просто мерзость», — с отвращением думал он, наконец позволяя себе расслабиться. Ладони невольно оторвались от головы и неуверенно коснулись плеч, а после и спины. Антон затрясся, зажмурившись. Он должен выстоять, выдержать, вытерпеть. Подушечками пальцев он чувствует линии неровностей от шрамов, которые много лет пытался свести, убрать любыми способами и любыми суммами. Они останутся. И останутся с ним навсегда, до конца жизни. Антон заплакал от воспоминаний, от пережитой боли в прошлом. Накрыв лицо руками, он желал просто забыться, сконцентрироваться на шуме бьющейся воды об душевую. Хотел заглушить мысли, остановить этот сумасшедший поток. «Я давно уже не мальчишка, так почему не могу справиться? Почему не могу покончить с этим раз и навсегда? Я слишком слаб? Жалок? Не достаточно переварил всë это? Не смирился? Что именно?!» — треснув кулаком по плиточной стенке и тут же пожалев об этом, шипя от нарастающей боли в ушибленных костяшках и всхлипывая от чувства несправедливости и безысходности. Он ненавидел всë и всех, но больше всего он ненавидел себя самого. Пятнадцать лет он винит себя во всëм, во всех своих проблемах, во всей своей жизни. Пятнадцать лет… В это сложно поверить. Скорее звучит, как бред сумасшедшего. А разве Антон не такой? Разве Антон не сумасшедший? А голос в голове? Голос в голове всего лишь последствия от принятия наркотиков? Голос, который был всегда? Разве это не сам Антон? Шастун окончательно пришëл в себя, когда задрожал от холода, воду он неосознанно выключил, но совсем этого не помнит и тупо стоит на месте. Мягкое полотенце, полностью накрывшее лицо, позволило унять дрожь, поглощающие и жестокие мысли, сомнения и рассуждения. Сейчас не до этого. Антон вышел в коридор голышом, по пути на второй этаж, в свою спальню обдумывая во что бы нарядиться. Долго размышлял, после того как добрался и искал что-либо в шифоньере, однако остановился на простой чëрной футболке без рисунков и надписей и джинсах; скажет, что весь в делах, мотается туда-сюда, вот и в уличном во всём. Лжёт. Опять… «Прости, Дэн. Ты ничего не должен знать. Уж плохо это отразится на нашей с тобой старой дружбе. Уж прости. Ещё раз», — с ухмылкой на лице подумал Шастун, уже натягивая футболку на до сих пор не высохшее тело. У него есть ещё два с половиной часа, чтобы подготовить какой-нибудь алкоголь или что-нибудь приготовить на своë усмотрение. Например, приготовить мясное блюдо, только нужно глянуть какое мясо лежит в морозилках и подобрать к нему добротное винцо. Конечно Дэн не приедет с пустыми руками, привезëт с собой чего-нибудь интересного, но нужно же показать себя с хорошей стороны. Антон и так постоянно гадит другу в душу из-за своего поведения, а тот терпит, либо просто смирился и не обращает внимания, в отличие от остальных «товарищей», что готовы нож в спину вонзить при удобном случае и палки в колёса вставить. Шастун хоть и сам привык к подобному отношению к себе и не побежит жаловаться Дэну, как к мамочке, однако ж это мешает работать и сосредоточиться, особенно лезущие к нему шлюхи со всех сторон, которых на этой «работе» завались. Совсем не знают манер. Липнут как мухи и всегда не вовремя. Антон устало выдохнул. Мысли жадно поглощают его, а он и не против потонуть в них, как в вязком болоте. Как жалко звучит.***
«Даша! Даша, постой! Даш!» — кричал мужской голос вдалеке, приближаясь с каждой секундой. Голос отзывался гуляющим эхом. Но Даша не останавливалась, запыхаясь и задыхаясь от тяжести в теле, особенно в ногах, словно она тащит за собой тяжелейшие оковы с толстыми цепями. «Нет! Нет! Ни за что не остановлюсь! Оставь! Оставь меня! Не трогай, умоляю! Прошу, не надо! Не хочу, я не хочу! Только не боль… Только не снова! Я не переживу! Я не вынесу больше!» — кричали собственные мысли в голове, помогая ей уносить ноги из неизвестной тьмы, что окутала пространство. Она оглядывается назад, никого и ничего не видит, но до смерти знакомый голос не прекращает говорить, просить и кричать изо всех сил. Макарьева не смотрит вперëд или под ноги, взгляд не отрывается от тьмы, не может перестать смотреть назад, пытаясь увидеть настигающего её врага, чудовище, монстра. В ушах начинает стучать, слышно лишь собственный стук сердца и тяжëлое, обрывистое дыхание. Удар. Вскрик от неожиданности. Вопль от страха и визг. Столкнулась с кем-то или чем-то, но кто-то или что-то схватило еë, сжало или прижало. Даша и опомниться не успела, как подняла голову, открыла глаза и ужаснулась. «Нет… Не может быть… Этого не может быть. Как… Почему? Я же… Бежала от тебя. Как ты… Как…» — пищала и бормотала под нос Дарья со слезами на глазах, что лились по щекам, словно водопад. Она столкнулась с Антоном, который в тот же миг, схватил еë обеими руками и крепко прижал к себе, не позволяя вдохнуть полной грудью. Только вот он отличался. Чем-то он отличался от настоящего Антона. Этот… Этот выглядел по-другому. Глаза его… Выражение лица и взгляд были другими, отличались от прежнего Антона. Этот Антон выглядел обеспокоенным, словно случилось что-то ужасное, серьёзное; взволнованным, будто весь на иголках. — Даш, — ненастоящий Антон с нотками неуверенности протянул к еë лицу ладонь и ласково повëл пальцами, едва касаясь кожи, по щекам. — Я люблю тебя. — А? — Даша не сразу поняла, что услышала. Ей казалось, что ей послышалось или еë воспалëнный мозг просто искажает всë вокруг, даже сон. — Что? — Я люблю тебя. Давай всегда будем вместе. Всегда-всегда. Только ты и я, — он нежно обхватил тощие кисти рук в свои ладони, прижав к сердцу. — Разве ты не этого хотела? Разве ты не об этом мечтаешь? — Я… Я не совсем понимаю… Я и ты… Но… Но как такое возможно? — в ужасе прошептала Макарьева, пытаясь попятиться назад, но еë требовательно притягивают обратно. — Я не знаю. Я не помню… — Даша! Дашенька, но я люблю тебя! Не разбивай мне сердце, умоляю! Ты же так любила меня! Что с тобой стало? Где твоя прежняя любовь? Почему ты не любишь меня? Даша, ты же так хотела быть со мной! Только ты и я! Ты больше не хочешь этого? — с горечью печали расспрашивал этот Антон, крепче и сильнее сжимая руки Даши, и впившись ногтями в еë нездоровую, бледную кожу. Даша пискнула. — Я… Я тоже, тоже тебя люблю, но я… Я не понимаю. Это возможно? Такое возможно? Что вообще… Это не сон? Ты реален? Я… Не верю своим глазам, Боже… Я так хочу быть с тобой, Антон, — она прижалась к Шастуну изо всех сил, как только может. Обнимая его, будто в последний раз, словно они прощаются, она заплакала, не сдерживая эмоций. Она ощущала прижатой головой к его груди стуки сердца. Значит, он вполне себе реален. — Ты, ты… Ты правда меня любишь? Честно-честно? Ты больше никогда меня не обидишь? Я больше никогда не почувствую боли? Ты же защитишь меня? Пожалуйста, не бросай меня… — Дарья выбралась из хватки, прилипла ладонями к его лицу и всматривалась в живые, грустные и бегающие от волнения глаза. — Конечно я тебя люблю! Я никогда тебя не обижу, никогда не брошу, не трону, не скажу плохого слова в твою сторону! Никогда! Я люблю тебя больше всего на свете… — признавался Антон, наклонившись, и беспрерывно целовал девушку в губы, нос, лоб, щëки, подбородок; хотел зацеловать еë полностью, отдать всю свою любовь. Даша смеялась, роняла слëзы, с трудом веря в происходящее, словно все события до этого — сплошной и безрассудный кошмар. Слишком длинный и отвратительный кошмар. В сердце разжигались искры, летящие яркими, ослепляющими кометами из груди. Они разлетались в стороны и освещали тьму. Она с Антоном были маленьким огонькëм любви и надежды в этой кромешной тьме, пожирающая и истребляющая всë на своëм пути, но не их. Горячее дыхание любящих оставляло жаркие отпечатки на коже. Лëгкие горели алым пламенем. Руки дрожали, ладони потели, ноги подкашивались. До боли они любили друг друга. Они готовы были отдать друг другу свои души. Но предательски не хватало воздуха, и потому им разочарованно пришлось оторваться друг от друга, приостановить поцелуи и искреннюю любовь. Судорожно глотая воздух и прижимаясь горячими лбами, они улыбались. Казалось, они были на грани смерти и это были их последние минуты вместе. — Даш, — прозвучал устрашающий знакомый голос, и на этот раз весьма близко. Дарья обречëнно обернулась на голос, перестав дышать и двигаться, лишь всматриваясь в фигуру. — Всë-таки… В глубине души ты до сих пор любишь меня. Это так жалко выглядит со стороны, аж тошно. Любишь мой счастливый и весëлый образ заботливого парня, веришь, что это настоящий я… Забавно! — смеялся Антон. Второй Антон уже был настоящим обликом. Это было ясно по его злым, наглым и самовлюблённым глазам. — Ты опять разрушаешь все мои мечты, даже во сне. Как обычно. Ты везде, — выдохнула Даша, не отпуская руки «двойника». — Даш, — она вздрогнула. Дыхание сбило до боли сжимающегося сердца. Макарьева рывком повернулась на голос и едва не упала от увиденного. — Настя?.. Насть, это и вправду ты? — она хотела броситься к ней, обнять, поцеловать, прижать к себе и никогда больше не отпускать, однако «двойник» не позволил, силой держа еë на месте. — Пусти же ты! Пусти! Я хочу к ней! — Даш, ты действительно хочешь быть с ним? Хочешь всего этого? — лицо Насти было бледным, худым, оно ничего не выражало. Казалось, скелет еë был всего-навсего натянут серой кожей с многочисленными гематомами и ссадинами. Волосы её были во все стороны, грязными и сухими. Губы синие, треснувшие. Огромные синяки под глазами, безжизненный взгляд. — Лучше пойдëм со мной. Со мной ты будешь счастлива. Мы будем там, где всë хорошо. — Но ты… Ты же… Ты же умерла? Нет?.. Я… — она затряслась от страха. Если она пойдëт с ней — умрёт? Но что ей важнее? Настя или Антон, которого она любит где-то в глубине души и не желает отпускать. — Даш, — начал с нахальной улыбкой на лице Антон, — готова ли ты отдать жизнь за «счастье»? Готова умереть в один миг, просто распрощаться с жизнью? Щëлк, — по коже пошли мурашки. Стало не по себе. — И ты умерла. Всë так легко и просто, да? — настоящий Антон взмахнул руками в стороны. — Оглянись по сторонам! Непроглядная тьма, запах смерти и я! Неужели ты хочешь этого? Ха-ха! Не верю! Я же знаю тебя, Дашуль. Макарьева захныкала от «Дашули», понимая насколько он реален и по своей зловещей натуре, что нагоняет ужас. В груди что-то треснуло, раскололось, осыпалось. Желанные искры больше не палят из горящего сердца. — Хочешь остаться здесь? А если он вновь бросит тебя? Оставит здесь совсем одну, в темноте, в одиночестве… Что ты будешь делать? Куда пойдëшь? Что предпримешь? Ты же понимаешь, что будет лучше, если ты пойдëшь со мной, — Настя манила к себе, протянув руку, что так и зазывала немым криком. — Или мы можем вернуться. В настоящую, жестокую и мерзкую реальность, где ты будешь жалкой, павшей птицей, что мечтает о свободе, но при этом яростно твердит, что хочет умереть, — освещал Шастун, протянув две руки. Что-то такое… Что-то неизвестное… Некое чувство велело пойти к нему, однако предстоит сделать выбор. — Посмотри на него. Он не поможет, не спасëт тебя. Зачем тогда здесь оставаться? Дарья вернулась к «двойнику», вскрикнув от ужаса. Она намертво держалась за пылающее беспощадным огнëм тело. «Двойник» горел, огонь окутал его с ног до головы, но он пристально смотрел выпадающими из глазниц глазами. Руки его полностью обгорели, остались лишь некоторые ошмётки плоти, свисающие с костей. Они хищно вцепились в Дашу. На удивление сама Даша ничего не чувствовала, никакой боли от страшного жара. — Видишь? Даже здесь ты ему не нужна. Ты никому не нужна, — грубые слова ранили гуще всего, оставляя за собой самые глубокие следы. Последняя надежда была на Настю. Однако она горела тем же пламенем, смотрела также пристально, невыносимо. Она продолжала тянуть руку и едва заметно шевелить обгоревшим ртом, но никаких звуков не было из-за повреждëнных голосовых связок. Неприятная картина. — Тебя все оставили! Все бросили! — Макарьева невольно расплакалась. На лице гримаса отчаяния, ужаса, боли. Ей ничего не оставалось, кроме как с мольбой прекратить, замолчать, остановиться, глядеть на настоящего Антона. — Что здесь, что в жизни… Ты никогда и никому не была нужна. Ты не жалкое создание, не тупое ничтожество… Ты — никто. Но что лучше? Быть низшим существом своей жалкой жизни, до которой никому нет дела или быть просто ни кем и ни чем? Что бы ты выбрала? Почему ты хочешь умереть? Разве ты не хочешь сражаться за жизнь? Не хочешь кому-то что-то там доказать? Ты кричала о смерти, но всë равно попыталась сбежать. Последние слова безжалостно въелись в мозг. Даша пала на колени, хватившись за голову, и зажмуриваясь от адской боли. «Почему меня все бросили? Чем я всë это заслужила? За что? За что? Почему опять? Почему снова боль? Нет, нет, нет, нет… Только не она. Только не опять… Я прошу, я умоляю…» — крутилось, как пластинка, в голове. — Даш, — Антон внезапно оказался совсем рядом, присев на корточки и наклонившись к лицу Даши. Он аккуратно приобнял еë. — Давай вернëмся. Нам уже пора. Точнее… Тебе пора, а я тут лучше посижу, да? Макарьева подняла голову только когда почуяла запах сигарет. Шастун как обычно, в своей красе, курил в неподходящий момент. — Но я… так не хочу возвращаться. Там так плохо, так холодно и больно… Я не выношу этого. Я не переживу, правда. Поверь мне… — Даша захныкала, опустив голову и прислонившись ладонями к земле. — Ты всë равно не сможешь остаться. Пойми, что ты сама этого не хочешь. В тебе сидит слишком много противоречий, с которыми ты не в силах бороться, — он встал в полный рост, протягивая Даше руку. — Пойдём уже. Нет смысла здесь торчать. Дарья неуверенно присела, некоторое время с опаской смотрела на мужскую ладонь. Колец на пальцах не было. Непривычно видеть без них. Она шмыгнула носом и, с большими усилиями поднявшись на ноги, коснулась руки Шастуна, но он, в тот же миг, растворился…***
Заплаканные глаза, слипшиеся от вечных слëз, даже во сне, с дрожью открылись. Холод сковал до костей, пробираясь под кожу, словно ядовитая змея. Запястья рук моментально заныли от тугого скотча, хоть и онемели от перетяжки. Даша поджала и онемевшие тяжëлые ноги, глянув, что они тоже перевязаны скотчем. Пошевелив уставшей нижней челюстью, стало чуть легче. Рот заклеен, даже не вдохнуть. Несколько минут она не могла понять где находится и вспомнить, что произошло, пока от ледяной поверхности, к чему прижалась спина, не скатилась пониже и не уложилась на подложенном полотенце. Ах, да… Она лежит в ванной, потому что к Антону кто-то там приехал, а еë необходимо спрятать в другом месте. Закатив глаза от обиды и от очередного осознания, что она словно игрушка или домашний питомец, с коим можно делать всë, что угодно. «О! Ты очнулась! Ну наконец-то! Я уж заждался тебя!» — внезапно вскрикнули. Макарьева встрепенулась на месте, резво приподнялась на копчик и уставилась широко раскрытыми глазами на сидящего перед ней Антона. Он беззаботно сидел на полу. — «Чего ты так смотришь?» — с улыбкой пролепетал он и упёрся щекой об руку. «Я что, до сих пор сплю? Сон во сне? Опять искажение сна? Что происходит? Неужели он так сильно треснул меня головой об стену? Ужас…» — не понимая реальность вокруг, Даша нахмурилась от подозрений и вжалась в дрожащие плечи. «Ты что, боишься меня? Или думаешь, что я не реален?» — Шастун приподнялся с места и, быстро протянув руку, коснулся пальцами лица Даши и потрепал еë по волосам на макушке. Касания были чëткими, живыми, реальными. «Да что происходит?» — Даша замычала, в попытках высвободиться. Она поверить не могла, что на данный момент в сознании и всë происходит взаправду. «Это не Антон. Я помню, помню, что он был в другой одежде, с другим настроением и взглядом. Антон сейчас занят, он внизу. Это не может быть Антон, это не Антон. Этого не может быть. Мне кажется. Я сплю. Это всë не по-настоящему», — ревела Макарьева, дëргая руками и понимая всю свою беспомощность. Она засмеялась сквозь слëзы, смеялась в истерике, задыхаясь от нехватки воздуха из-за заложенного носа. «Это всë так странно… Это всë такой бред. Я сошла с ума, кажись. Я просто чокнутая на голову. Я ебанутая, как Антон!» — теряя сознание от смеха и нехватки кислорода, Даша свалилась на спину. Перед глазами плыло. В ушах звонкий гул. В голове белый шум. Вместе с ней и исчезал рядом находившейся Шастун, что с добрыми глазами наблюдал за ней и гладил по плечу. Он что-то говорил, однако у девушки не было сил разобрать.Сладких снов, Дашуль.
Примечания:
если не будет отзывов вы все письки
