О юности

Когда заканчивается молодость? Где же та граница, когда жизнь трактует тебе жизненную полосу, по которой ты будешь идти всю оставшуюся жизнь? А может быть так что это всего лишь иллюзия и юность не заканчивается никогда? И мы сами умышленно выставляем себе границы в угоду общепринятому образу жизни?.. Маринетт смотрит на старые кеды в своих руках. Шоркает между пальцев пожеванные шнурки, расклеившуюся подошву, проводит по совсем еще свежим следам травы на внутренней стороне. — Что там у тебя, милая? — лопочет Адриан, вальяжно растягиваясь на кровати, словно кот. Он совершенно беззаботен и свободен. И она даже находит это своеобразно милым. — А… Ничего, дорогой, просто перебираю старые вещи, что как-то затесались в чемодан. Сахарные прозвища прилипают к небу во рту, она сама не заметила, как переняла его привычку обращаться друг к другу в духе женских ситкомов. Адриан, похоже был не против. Как жаль, что она так и не смогла понять, нравилось ли это ей вообще когда-нибудь. Прошло каких-то три дня после свадьбы, регистрации, гостей и две ночи после затхлого бара, пореза на ноге, что успел затянуться тонкой корочкой, и этих драных старых кед, что были ей на два размера больше. Они с мужем никуда не ходят, ничего не делают, наслаждаясь свей спокойной жизнью в новом уютном домике, пахнущем свежим деревом и лаком. Полное спокойствие. Пугающее и пустое. Дни тянутся как мед — и видно такими же будут еще добрый месяц, под стать названию. К вечеру руки сами тянутся к швейной машинке, и даже не противясь грязи, она штопает обувь. В конце дня Маринетт закидывает в стиралку злополучные кеды, не забыв выставить деликатный режим. Ночи долгие и непривычно холодные, негодные мысли не дают девушке спать. Сырой новый дом непривычно отталкивающий и чужой, а холодные простыни Эмили вечно скользят под ворочающимся телом. Ласки Адриана теперь не прельщают и совсем не греют, а чувство вины топит мимолетную радость от его объятий.

***

Лука возвращается домой как всегда поздно, под самое утро. Устало потирает глаза, минуя пролеты многоэтажки на самой окраине города. Вытащенные заранее из кармана ключи едва ли не валятся из рук, когда он видит ее. Маринетт сидит на лестнице, привалившись виском к обшарпанной стене. На ней летний костюм по фигуре, что совершенно не сочетается с внешним интерьером. Приветливо скрипит дверь тесной квартиры, приглашая в свои скромные владения. Он наливает ей дешевый кофе из пакетика, сохраняя молчание, даже не бросая взгляд в ее сторону. Ей кажется, что земля вот-вот провалится из-под ног. Она оглядывает стены маленькой квартиры, увешанные гитарами, гирляндами, плакатами и прочей инфантильной чепухой. В голове пробуждаются смутные воспоминая о солнечных утрах, пыльных занавесках и шумных соседях. И впервые за несколько дней она чувствует себя уютно. Стены дышат чем-то родным и знакомым. А еще ей хочется услышать переливы мелодии, рождающейся под пальцами Луки. Кажется, едва прикрой она глаза — услышит музыку. — Дома кофе не такой вкусный? — заметив ее мечтательное выражение лица, спрашивает Куффен. Его голос бархатный, спокойный и тихий. На самом-то деле такой же, как всегда. Но она не может это не подмечать конкретно сейчас. — В нашем районе такого дешевого не продается, только цельнозерновой. — говорит Маринетт тихо, улыбаясь и разглядывая кружащиеся вихри дешевого напитка в стакане. — мне такой не нравится. А этот в самый раз, как думаешь? Голова немного идет кругом, но она не может перестать улыбаться. Рукам тепло от горячей кружки. И от пугающих, но определенно правильных мыслей. — Для чего? — говорит он тихо, и подходит ближе. Маринетт поднимает взгляд на Луку и не может сдержать улыбки, встретив это изумленное выражение лица. Кружка спешно убирается в сторону, а руки так и тянутся к его шее. Она обнимает его нежно, робко, сквозь года и обиды. Его губы мягкие, родные и желанные. На столько, на сколько это вообще может быть. Она утыкается ему в плечо носом, вдыхает запах, а волосы его щекочут ей щеку. — Для того чтобы встречать рассвет, — шепчет Маринетт куда-то в ворот клетчатой помятой рубашки, и наконец чувствует ее. Едва ли не ускользнувшую из рук вечную и светлую юность.