О юности

Вода завораживает Маринетт, а в голове куча вопросов, по типу — почему все сложилось именно так? Будь возможность, она бы изменила что-нибудь в своей жизни или все оставила бы как есть? Лука ничего ей не говорит, молча сидя рядом. Едва ли сейчас она могла вспомнить, когда все пошло не так. Или едва в ней были силы, чтобы снова ворошить это осиное гнездо.

***

Лука с детства мечтал быть музыкантом. Не просто играть — жить музыкой, творить, дарить это другим. Его мало что могло сподвигнуть уехать из родного Парижа, кроме музыки… А потому предложение одной зарубежной студии даже не обсуждалось. — И на долго это? — Спрашивает Маринетт, держа в руках снежный шар, который только что достала из чемодана. — Не знаю, — честно отвечает он, — может быть на полгода, а может навсегда, — Лука возвращает шар на место. Маринетт молчит, буравя игрушку взглядом. — Надеюсь ты не думаешь, что я буду просто ждать, сложа руки? — говорит она усмехаясь, но голос лязгает, выдавая подавляемую тревогу. Лука вздыхает и смотрит на нее. Она упрямо прячет взгляд, собирая вещи, словно задала вопрос так, между делом, чуть ли не в шутку. Он плавно перехватывает ее руки. Теперь не смотреть не получается. Лука кладет ладони ей на лицо, смотрит в глаза. — Я не глупец, Маринетт, — говорит он с полуулыбкой и целует в лоб, — ты вольна делать, все, что захочешь.

***

В груди защемило, в глазах песок от бессонной ночи стал резать пуще прежнего, предвещая слезы. Ее мучает злость, давно закопанная, задавленная дурацкими словами о том, что все к лучшему. Мучает тоска, ставшая сильнее, никуда не ушедшая. Словно упала в эту черную воду, а дна нет. Все могло закончиться вполне мирно, если бы Лука больше никогда не появился в ее жизни. Она смотрит на море и катает в горле рвущиеся слова. — Почему ты бросил меня? — вдруг спрашивает она слабо, и вмиг отворачивается от пугающего ответа. Хотелось плакать, бить кулаками его в грудь, но все силы уходят на то, чтобы сдерживать дрожь в голосе, — А сейчас вдруг заявился на свадьбу, словно это что-то меняет? Лука отстраняется и смотрит на нее неверящим взглядом. — Я тебя бросил? Ты не перестаешь меня удивлять, — в голосе его сквозит тоска. Лука говорит загадками и от этого кровь стынет в жилах. Она тупо таращится на него испуганным и одновременно пристыженным взглядом. — Да ладно тебе Маринетт, словно мы когда-то были парой? — тихо продолжает он, и горечь прописывает его слова. Осознание в полной мере к ней приходит только сейчас. Верить не хочется. — Адриан был твоим белым китом, и я как никто другой знал это. — Мы были друзьями, — беспомощно выдает она, давя слезы, — ты был мне ближе всех. — Поэтому я просто хотел дать тебе свободу выбора. Когда-то я думал, что заберу тебя с собой однажды… — его губы трогает грустная улыбка, а взгляд смягчается. Море начинает поблескивать в свете предстоящего утра. Боль расползается до самых кончиков пальцев, а голова немного кружится от бессонной ночи. Маринетт хочет оказаться дома под одеялом, лет так на десять назад. — Ты никогда этого не говорил, — лишь слабо выдает она, сдаваясь. — Брось, Маринетт. Разве это что-то бы изменило? Он прав. Всегда был прав. Лука понял все раньше ее. На годы, возможно десятилетия вперед. От этого осознания внутри возник липкий тягучий страх понимания собственной никчемности. — Лука, мне так жаль… — тихо говорит она. Он кротко приобнимает ее. Вздыхает. Протяжно так, отвратительно спокойно. — То, что не любила меня? — тихо спрашивает он. — Не смей так говорить, — мотает головой девушка, пряча взгляд. Он заключает ее лицо в ладонях, не давая отвернуться. Совсем как раньше. Было тепло, стыдно. А затем он улыбнулся, казалось, что он вспомнил какую-то шутку, глянув ей в глаза. Он медленно приблизился, опаляя воспаленную душу дразнящим дыханием. Его поцелуй был согревающим и нежным — глотком прошлого со вкусом ментола и грусти. — Но совсем не так, как его, правда? — прошептал он, ей горячо в губы, отстранившись. Если бы она не знала, могла бы подумать, что он получает от этих слов своеобразное удовольствие. Она не смела что-то отвечать, хотя определенно хотела. Просто молчит, потому что это правильнее по отношению к нему. — Прости меня, Маринетт. — За что? — Я все никак не могу тебя отпустить, еще пару дней назад думал, что смогу, и все же я здесь. — усмехается он, убирая ей прядь за ухо, едва касаясь кожи на щеке — воровато, словно совершая таинство. Адриан, черт его дери, никогда так не делал и не сделает. — Я бы мог винить тебя в чем то, если бы сам не наделал много ошибок. Она, конечно, согласна с этим полностью. Да только что им это дает? Почему простые ответы и решения легко вырисовываются в голове именно сейчас? В самый неподходящий на то момент. А Лука улыбается болезненно мягко, провожая мчащееся вихрем время. С лучами первого солнца, ласкавшими его лицо, к Маринетт приходит осознание того, как он притягательно красив. Какую мучительную нежность будит внутри нее его взгляд, его внимание ко всему на свете, что было связано с ней, его безукоризненная глупая любовь. О ней пишут в книжках, слагают песни и во имя нее, нелепой, идут на всякие глупости. — Ты была очень красивой в том платье… Наверно я просто не мог поступить иначе. — Надо было все же пригласить тебя, прости, — чувствуя укол совести, невпопад говорит она, чтобы сказать хоть что-нибудь, и на нее накатывает странный чуть нервный смех. — Да, пожалуй, — соглашается он и ухмыляется ей в ответ. — Тогда бы я точно не пришёл. Его щеки коснулся луч солнца и выкрасил кончики его осветленных волос в белый. Светлая грусть проняла с головы до ног. — Пора бы вернуть украденную невесту, — говорит он рассвету, — ну а точнее уже полноправную жену. Она кротко кивает, сглатывая ком и недосказанные слова. Ведь это правильно. На ватных ногах она проходит в спальню. Делает все нарочито медленно. Стягивает с себя толстовку, пахнущую дешевым табаком, скидывает кеды под кровать, осознавая, что никогда их оттуда не достанет. Шурша стеклянным бельем, тихонько залезает под одеяло и только после этого позволяет себе беззвучно разрыдаться. Адриан спит так же мирно, как и в тот момент, когда она ушла. Словно время застыло. И только холодные шёлковые простыни напоминают о том, что прошла целая ночь — целая маленькая жизнь. Жизнь, которая осталась в прошлом.