Осень

      У Кисаки дрожат плечи от холодного, уже осеннего ветра. Лето ушло быстро, особенно почему-то в их районе. Тетта давно заметил, что в районы, которым больше десяти лет, осень приходит ещё раньше. Здесь и летом атмосфера осенняя, особенно когда не светит солнце. Дома серые от пыли, деревья рано роняют листву, словно чувствуя, что это место не создано для лета. Детские площадки старые: всё либо скрипит, либо развалилось три года назад. Ему здесь нравилось. Нравилось со старого, даже незастеклённого балкона наблюдать за закатом и рассветом на фоне грязных домов. Нравилось смотреть на множество деревьев, что прятали детские площадки и стоянки. И наблюдать за ласточками и голубями, которые вьют гнезда в соседних домах. Кисаки лично выгонял этих глупых птиц со своего балкона, потому что каждое утро начиналось с их «прекрасного пения». Ага, ничего более раздражающего он в жизни не слышал. Особенно в четыре часа утра.       — Чё ты в одной футболке здесь стоишь, — сонный голос Ханмы отвлекает от мыслей и заставляет вернуться к реальности. И когда Шуджи успел здесь появиться? Когда Кисаки выходил из комнаты на балкон, парень спал как убитый, раз не заметил, как через него буквально перелезли. Надо уже нормально поставить кровать, это не дело, когда с одной стороны Ханма, а с другой холодная стена, — Ничё важного не боишься простудить? — Шуджи зря беспокоится, «ничё важное» в безопасности, Кисаки не в одной футболке, просто она так сильно растянута, что висит до колен.       — Хуйня приснилась, покурить вышел, — Кисаки не настроен на разговоры. Но отвечает, потому что если они будут стоять в тишине, то Шуджи ёбнется. Ханма никогда не любил молчание, поэтому сам никогда не затыкался. И Кисаки не давал в тишине отдохнуть, чмо лохматое.       На плечи Кисаки опускается олимпийка. Она всегда висит на стуле в их комнате, Ханма на балкон, в отличие от Тетты, в одной футболке не выходит. На самом деле он делает это как раз таки потому, что Кисаки его вечно ругал за то, что он сначала курит в одних трусах, а потом мучается с простудой. Теперь не мучается. Но видимо всё-таки собирается, если так героически отдаёт ему источник тепла. Тетта не пытается отказаться — лишь сильнее укутывается.       — Задержался ты здесь, — Шуджи отвечает тихо и как-то неуверенно… Смущённо что-ли. Обычно это ему не присуще, поэтому Кисаки задумывается. Видимо, Ханма проснулся ещё в тот момент, когда Тетта сбежал из комнаты на балкон. Вот тебе и спит как убитый, притворщик хренов. Становится даже обидно, что к нему подошли только сейчас. Но эту обиду Кисаки быстро присекает, потому что должен даже радоваться тому, что ему позволили постоять здесь в одиночестве. Может, Ханма и раздражающий, но зато понимает, когда ему не нужно появляться рядом. Тетта даже слегка улыбается мысли о том, что Шуджи уважает его личное пространство.       — Ждал пока ты придёшь, — звучит слишком игриво для ситуации и состояния Кисаки, однако он разворачивается, опираясь спиной на основание балкона и поднимая голову на Ханму, — Хотел рассказать о том, как рано здесь наступает осень и о том, что именно это время года напоминает мне о тебе, — как боженька смолвил. Тетта старается не выдать того, что вовсе не собирался говорить Шуджи о том, что такие вещи могут напоминать о нём, и это вырвалось случайно. Однако, Ханма поднимает взгляд и смотрит на грязные старые дома и золотые деревья внизу. Кисаки пропускает вздох потому что в таком положении Шуджи выглядит очень эстетично. Красиво. И вправду по-осеннему.       — Правда напоминает? — Шуджи вздыхает и вновь опускает взгляд на Кисаки. Тетта ожидал после некой паузы во взгляде Ханмы найти что-то особенное. Не нашёл. На него смотрят всё те же фиолетовые глаза с практически безучастным взглядом. И насколько бы Кисаки к ним не привык, никогда не мог представить что-то более красивое. Когда-то он считал, что у Хины красивые глаза, но с первой же его встречи с «Богом смерти», Тачибана сошла на второе место. Красивый этот цвет — фиолетовый.       — Правда напоминает, — Кисаки встаёт на носочки, закидывая руку на затылок Шуджи и притягивает его к себе для поцелуя. Кажется, что они впервые не кусаются или пытаются подчинить друг друга этим действием. Они просто целуются. Просто напоминают друг другу о чувствах, о вкусе сигарет, о энергетике, который разделили на двоих несколько часов назад. Просто говорят о том, что слишком редко произносят вслух для того, чтобы этого могло бы быть достаточно.       Эта жизнь в корни отличается от того, о чем мечтал Кисаки в разные этапы своей жизни. Она, наверное, ужасна. Но привкус сигарет на губах Ханмы и его большие руки на талии компенсируют все его великолепные планы на жизнь. И Тетта не жалеет. Правда, будь у него возможность всё исправить, он бы послал её нахуй и вернулся в объятия Шуджи.       — Почему осень на вкус как генезис и сигареты, — Кисаки усмехается и отстраняется. В принципе, наверное оттого ассоциации и шли. Всё самое прекрасное, кажется, происходит в его жизни осенью. И первый энергетик, и первые сигареты, и даже первый поцелуй. Не этот конечно, но тоже с Ханмой. Их первый поцелуй был со вкусом гадкого пива, потому что в трезвом уме Кисаки с таким придурком несколько лет назад не поцеловался бы.       — Потому что сейчас август, — Шуджи смеётся как придурок. И Кисаки думает о том, что его это даже не бесит. Разве что чуточку. Совсем немного. И всё равно расплывается в слабой, но довольной улыбке.