Песнь о скалах и фьордах

- Мой самурай, - Аяка улыбается, встречая его, и ее рука протянута к нему - богохульством было бы не принять. Казуха, конечно, не ее самурай. Он вовсе и не самурай - он ронин, покинутый и покинувший, бежавший с родных краев, но утерявший в скитаниях смысл. Но Аяка при каждой из встреч говорит - самурай. Так, словно в этом есть что-то незыблемо правильное, как будто его место на самом деле здесь. И он - следует за ней на прогулке, точно не разыскиваемый преступник, и браво защищает принцессу от нападающих, словно в этом и есть весь смысл. Только опустевший Глаз бога жжет сквозь одежды. Он знает, что катана, оставшаяся в ножнах, способна умело танцевать в вихре снежинок, и острые ледяные клинки Аяки метко разят прямо в цель, в парящем танце шпигуя металлом любого. Но Аяка лишь благодарно кивает и скрывает улыбку веером. А ее клинок остается спрятанным. И вот: она встречает его на пристани, прибывшего тайно, и тянет за руку вперед, в глубь резиденции комиссии, не позволяя обеспокоиться безопасностью или задавать новые вопросы. Позднее они оказываются в чайном домике, и госпожа собственноручно заваривает матчу, засыпая ее в тяван и заливая кипятком, а потом медитативными выверенными движениями вымешивает ее тэсеном, лишь мягко улыбаясь своим мыслям. Впоследствии чай ее заваривания, который Казуха принимает с кивком и молчаливой благодарностью, не позволяя себе разрушать тишину первым, отчего-то кажется слаще лиловой дыни. - Господин самурай, - говорит Аяка, и ее искреннее уважение столь глубоко, что ощущается даже в словах, - что Вы думаете о нынешней обстановке в Инадзуме, и, в частности, о растущем недовольстве Сегун Райдэн? Вопрос - серьезный, даже провокационный. Но Казуха и без того с точки зрения закона давно смертник, поэтому он отвечает честно, лишь пожав плечами. Он верит Аяке, как верит госпоже Бэй Доу, как доверился Путешественнику. - Некоторые господа наконец открыли свои глаза, - отмечает он, не вкладывая ни капли иронии, - но, к сожалению, этого недостаточно для того, чтобы в действительности изменить что-то в этой мертвой стране. И она открыто улыбается - так, словно бы это не ее страна. - Но что, если я вам скажу, что на игровом поле вскоре появится фигура, весомая столь же, сколь весома Баал-сама? - интересуется она невозмутимо, и Казуха - Казуха понимает все без лишних слов. - Неужели... - и Аяка кивает, позволяя ему не заканчивать мысль, и лишь в полутонах может быть заметно, что она удовлетворена его впечатленностью. Зная об этом, Казуха складывает пазл из оставшихся деталей с поразительной скоростью. Он кажется то ли удивленным, то ли впечатленным, глядя на химе Камисато уже совершенно иначе. - ...Вы объединились с госпожой Кокоми и желаете, дабы я выступил на вашей стороне, - искренне пораженно констатирует он. Аяка изображает святую невинность. - Верно, - спокойно отзывается она, выглядя невозмутимо, - пусть это и не Ваша война больше, но, думаю, у Вас могут быть свои причины помочь нам одержать победу. Что Вы думаете, мой самурай? И улыбается в третий раз - но теперь ее невинная улыбка больше не кажется невинной.