Песнь о скалах и фьордах

Когда Моракс засыпает, подверженный сдвигам литосферных плит и неминуемым изменениям направлений тока артерий земли, Сяо... растерян. Он только собрал себя из обломков заново, только вспомнил, что хоть иногда в жизни может существовать что-то помимо вечных сражений - и с демонами, и с самим собой. И, пусть Сяо осознавал все, пусть у него не было даже мысли винить сяньшеня в том что тот покинул его, но он все равно ощущал себя... преданным. Коря самого себя за это, силясь извести в себе это чувство, ощущая, что не может быть достоин его милости, пока столь эгоистичен и глуп, Сяо не стал прощаться - ни с просветленными адептами, ни со смотрящей ему растерянно в след секретарем - и ушел обратно вглубь каменных лесов, что всегда полнились проклятыми и заблудшими. Туда, откуда ему, возможно, и вовсе не стоило возвращаться. Туда, где Якса мог вечно скрываться за маской и силиться отыскать себя в вечных сражениях на смерть, невидимый и чуждый для иного. И Сяо - теряется, не силясь избежать этого, теряется в боли и крови, позабыв и про карму, и про стремление к искуплению, теряется, наказывая себя за человечность. А потом приходит мелодия. И Сяо останавливается - не сразу, но останавливается. Потому что он знает ее. И застывает соляной статуей посреди побоища, измазанный кровью и грязью, в круге развороченных трупов, с искаженным лицом и пустым взглядом. Поднимает голову, инстинктивно силясь определить, откуда идет звук - и видит снисходящего вниз бога, окрашенного в рыжий чудом пробивающимися сюда лучами заходящего солнца. У бога - воздух под ногами, бирюзовая накидка, элементальные крылья и сияющие в полумраке синие глаза, силящиеся поглотить Сяо целиком. Бог улыбается, не страшась ни крови, ни животного оскала, ни направленного копья. Бог протягивает ему руку. Бог отводит Сяо домой. Сяо вспоминает, кто он, в момент, когда Гань Юй хлопочет над ним, силясь очистить лицо, отмахивается от нее, перехватывает тряпку и в пару движений стирает большую часть крови. И Венти - Венти на самом деле здесь, он все еще улыбается и смотрит на него, сложив голову на руки. Они - на верхней терассе "Ваншу", по всей видимости, огороженной на этот вечер. - Привет, Сяо, - произносит он мягко, и где-то внутри него, кажется, хрустит тающий лед. Он немного щурится, словно бы не верит глазам, и, оставаясь невозмутимым, произносит: - Барбатос. Они ни разу не виделись лично до этого момента. Но Сяо знает его - знает и как старого друга Моракса, с которым тот видится до сих пор, и как того, кто однажды уже спас его за мгновение до падения во тьму. - Чжун Ли попросил меня проведать вас, пока спит, - безмятежно поясняет ему Венти, почти расплывшись по столешнице, - вот я и заглянул. Ты в порядке, Сяо? Он использует мирское имя сяньшеня, словно бы тот на самом деле был лишь смертным. Это отдается болью где-то внутри. - Никаких проблем, - отвечает он, ощущая, как дерет горло, - не было нужды сюда приходить. Ему противно гадкое сочувствие, с которым на него смотрит в это мгновение Гань Юй. Как будто он нуждается в чьей-то жалости. Как будто он нуждается в помощи. - Возможно, - столь же спокойно соглашается Венти, не противореча ему, - но, может, ты останешься с нами до конца этого вечера? Ради того, чтобы я мог исполнить волю Чжун Ли. Это - грязный прием, и они оба это знают, но Сяо все равно вздыхает, ощущая, как злость уходит, как мираж, оставляя только усталость. - Ладно. И он остается - слушать ворчание прибывших позднее просветленных адептов, огрызаться на Гань Юй и невыносимо наслаждаться мелодией Венти, сидя на самой крыше, где можно сосредоточиться на себе самом, смотреть на звезды и знать, что где-то рядом есть один очень важный дух ветра. И когда Венти уже поздней ночью заберется наверх, чтобы сидеть рядом, улыбаться и играть только ему, Сяо не станет возражать также.