Как далеко ты сможешь зайти

Hide the sun

Спрячься от солнца,

I will leave your face out of my mind

Я сотру твое лицо из своей памяти.

You should save your eyes

"Ты должен спасти свои глаза", — 

A thousand voices howling in my head

Воет тысяча голосов в моей голове.

•••

      Том никогда никого не любил. Он не понимал, как можно любить кого-то. Том не проявлял каких-либо привязанностей, что подразумевали бы в дальнейшем рождение этого чувства — любви. Не было ни малейшего смысла распинаться и дарить другим хотя бы ее крупицы, потому что Том был тем человеком, для которого она ничего не значила. Не имела для него под собой никаких логических основ. В чем ее суть? Нужна ли она тому, кто отрицает ее существование в собственном разуме?       Том был прекрасно осведомлен о том, что родители любили его. Они любили друг друга, но их любовь отличалась от той, что они дарили ему. Их любовь проявлялась во многих вещах, которые Том вовсе не считал важными. Он всегда был прямолинеен и совершенно не гнушался сказать что-то, что ранило бы мать и обескуражило отца. И даже после этого его все равно продолжали любить. Казалось бы, он давно должен был отбить у родных желание заботиться и относиться к себе с лаской. Том понятия не имел, почему Лили и Джеймс все еще продолжали это делать. Том мог бы назвать родителей слегка помешанными, поскольку не видел в их любви к нему чего-то здорового, пусть это и могло бы объясняться тем, что он их сын. Том огрызался и чуть ли не шипел, но родители все равно лезли к нему с их опекой. И если отец вскоре еще как-то понял, что Том вырос, стал взрослее и самостоятельнее, то мать, наоборот, обратила на него еще большее внимание. Иногда Тому просто хотелось воткнуть нож ей в живот, когда она стояла над ним, и избавиться уже от ее назойливости. Том не мог ответить, когда сформировалась эта особая ненависть к Лили. Кажется, она была всегда, ровно сколько, сколько он себя помнит, но это если считать исключительно осознанный возраст.        Год за годом Том отстранялся от родителей все больше, но это было лишь односторонней инициативой, на что Том мало обращал внимание, поскольку ему вовсе не нужно было следить за обстоятельствами, чтобы увидеть, насколько все-таки он отдалился от своей семьи. Ему было комфортнее в одиночестве, а посторонний шум в лице той же Лили только раздражал. Ее еще больше хотелось заткнуть, чтобы не смела открывать рот в его присутствии. Сдерживало только понимание ответственности за поступок, который Том ночами совершал в своих фантазиях, снова и снова наслаждаясь теплой кровью на своих руках. Жаль, что только воображаемой.        Когда Лили забеременела вторым ребенком, Том не принял ее беременность. Он был единственным, кто посчитал, что нужно избавиться от ребенка, потому что если этого не сделать, тот станет лишним грузом. По крайней мере для Тома точно. Он воспринял беременность Лили как еще один этап в своей жизни, через который он вовсе не хотел проходить — тот самый, что разрушит его, по кирпичикам разберет его надломленную личность. Это как сковырнуть болячку — больно и неожиданно. Благо боль притупилась уже давно, но неожиданность все еще звенела в сознании где-то отдаленно, едва слышно. Не было сомнений, что когда Лили родит, Том Марволо Поттер сгинет, останется только его тень, и ничего хорошего за этим не последует. Но Джеймс был в восторге. Отец всегда старался поддерживать мать, и этот раз не был исключением. Тома это совсем не расстраивало, он научился не обращать внимание на такие мелочи как поддержка. К слову, в последние годы он с Джеймсом почти не контактировал. Не то чтобы отец не присутствовал в его жизни, он все также проявлял к сыну интерес, просто не мог прорваться через возведенную стену. Джеймс хотя бы не был таким докучливым. Но благодарить Том его за это не спешил.        — Я предлагаю тебе самое рациональное решение, — настаивал Том, — Избавься от него.        Идея взять кухонный нож в руки и занести его над животом матери тогда показалась еще более привлекательной.        — Я рожу этого ребенка, хочешь ты того или нет. Это не твой выбор.        — Ты можешь бесконечно рассказывать мне об этом, но начни уже думать головой. Или ты как отец? Похоже, он думает лишь только своим членом.        Том редко когда заботился о чувствах других, ему было совершенно все равно как окружающие воспримут сказанное. В тот день он также прыснул своим ядом в лица родных людей, потому что их новость вовсе не принесла какого-то трепета, как, вероятно, надеялась мать и думал отец. Вызывало лишь волнение о самом себе и своем удобстве.        — Том, — вмешался Джеймс, — Ты перегибаешь палку.        — Ни в коем случае.        У Тома только зубы не заскрипели. Сверкнув карими глазами, искра ярости потухла в них также быстро, как и зажглась. Не стоило переходить на повышенные тона, это тратит много энергии, которая в будущем ему еще пригодится. Следовало только проигнорировать дальнейший монолог матери о еще не родившимся отродье, а также нотации отца о грубости и неприличных выражениях. Они все еще не сдавались и каждый из них стремился как-то повлиять на сына. Если Джеймс со временем стал строже, то Лили, наоборот, мягче, что удручало. Тому это больше напоминало нелепое представление. Перед кем они играют? Им даже за это не заплатят. Жалкое зрелище.        Атмосфера внутри семьи стала еще напряженнее, ничего не смогло бы скрасить ее мрачность и угрюмость. С каждым днем, кажется, становилось все хуже, и находиться в одной квартире с родителями не хотелось все больше.        Лили все чаще стала заводить разговор о ребенке, и Том сторонился ее, избегал, но иногда этого сделать не получалось. Он снова грубил ей в ответ, когда она присаживалась рядом и начинала жужжать ему в ухо то про детскую кроватку, то про то, как малыш потихоньку начинает толкаться. Она даже предлагала Тому потрогать ее округлившийся живот, а того перекосило в отвращении, когда он увидел, как раздулось ее пузо. Выглядело это не просто мерзко — охренеть как мерзко, и Том принципиально не хотел бы касаться… этого. Он кривил губы, а после спешил уйти к себе, чтобы его не донимали. Он не желал слушать сладких речей матери о том, что станет прекрасным старшим братом. Не станет. Он мог бы задушить этого ребенка подушкой, пока тот будет спать в своей колыбели. И даже Лили с Джеймсом не смогли бы ему помешать.        Все последующее месяцы беременности матери были для Тома мучительными, если не сказать адскими, потому что Лили ходила за ним, словно собачонка, из-за чего Том стал реже бывать дома. Иногда он вообще не приходил ночевать, предпочитая проводить часы где угодно и делать все, что угодно, но только не видеть ни ее, ни отца, что настаивал о снисходительности по отношению к своей жене. Кажется, эта ситуация гораздо сильнее подкосила спокойствие Тома, чем он изначально мог предполагать.        Том сносил многие капризы Лили и обвинения отца в эгоизме. Впрочем, было как-то плевать, что Джеймс о нем думает. Том никогда не считал его важной фигурой. Не в своей жизни уж точно. Том всегда был сам себе на уме, и никто никогда ему не был нужен. Даже если он и эгоист, то это не так уж и плохо, зато он не станет думать о ком-то другом до тех пор, пока ему не будет это выгодно. Эгоизм вообще не так плох, как многие думают. Ему присвоили отрицательные качества для того, чтобы морально задавить юные умы, навязать негативные последствия от утоления своих личных нужд. Но мораль особо тонкая штука, и Том очень часто шел против ее заведомо выстроенных стандартов, что хорошо отражалось на его взаимоотношениях с людьми. Кажется, Джеймс как-то назвал его за это проблемным.        Том учился быть независимым в выборе и поступках. Подработки после школы, самостоятельные походы в магазин, когда он был еще совсем ребенком, в библиотеки, изучение острых тем, за которые взрослые бы осудили его — все, что можно было также охарактеризовать отрешенностью или холодностью, если бы родители понимали его стремление отдалиться лучше, чем просто заглянули в щелку, уже давно не именуемой самостоятельностью.        Однажды Том сильно вспылил, а все вновь из-за матери, когда та расспрашивала его о девушках. Казалось бы, почти все родители спрашивают своих детей об этом — об отношениях и влюбленностях, но для Тома Лили была излишне приставучей, и когда она снова стала интересоваться о его предпочтениях, он не сдержался — воткнул нож в столешницу рядом с рукой матери. «Если снова посмеешь спрашивать что-то подобное, мама, в следующий раз я не промахнусь», — сказал он тогда, бесстрастно наблюдая, как Лили побледнела и шокировано уставилась на кухонный нож, в вертикальном положении торчащий из стола. Оставались какие-то жалкие сантиметры, и тот точно бы красовался посередине ее узкой ладони, насквозь ту пронзив. Она даже пискнуть не успела, настолько быстро и резко среагировал Том. Зато Лили замолчала, и он смог дальше продолжить трапезу.        Когда у матери начались преждевременные роды, Том только фыркнул и закатил глаза. Его совсем не волновало ни здоровье Лили, ни угроза жизни плода. Не было никакого смысла беспокоиться о тех, на кого ему было совершенно безразлично. Да и в чем он, собственно, заключался бы, этот смысл? Мать раздражала одним своим присутствием, а ее ребенок все еще был отродьем, он наверняка бы занял слишком много места, не стоило оставлять его, это было очевидно. Но Лили так этого и не поняла. Том мог бы сам об этом позаботиться — мысль убить ребенка в чреве преследовала его первые несколько месяцев, однако он не хотел марать руки, говоря о том, если бы ему пришлось совершить внутриутробное убийство.       Том не собирался быть заботливым сыном в тот момент, когда у его матери начались схватки посреди ночи. Джеймс очень удачно ушел на работу в ночную смену, а Том вернулся домой как всегда за полночь. Он уже успел раздеться, когда женский вопль раздался во мрачной тишине квартиры. В ушах зазвенело, и если бы Лили зазвучала еще на одну октаву выше, у Тома из ушей наверняка бы пошла кровь. Этого крика хватило, чтобы раздражение нахлынуло на него с головой, но подавив желание зверским способом заткнуть все еще беременную женщину, он зашел к матери в спальню и поинтересовался, что же случилось в столь поздний час, но только ради приличия, в большей степени ему было плевать.        Господи, он догадался, что она рожает. Лили достаточно сильно стрессовала на протяжении практически всей своей беременности, неудивительно, что это отразилось на ребенке именно так. В основном, виновата в этом была она сама. Том мог быть причиной ее стрессов, но только в том случае, когда продолжал вести себя грубо и холодно, а также тогда, когда возвращался домой почти под утро. Его наплевательское отношение к Лили и ее запретам заставляло ту не спать, ожидая его прихода. Тогда, когда ей нужен был здоровый сон, Лили тратила часы на то, чтобы учинить скандал.        На самом деле, она могла бы сказать ему спасибо за то, что он вызвал скорую. К слову, когда та ехала, Том успел известись от ожидания и режущего, почти переходящего в крик убогого «Томми». В тот момент в голове что-то переклинило, потому что именно тогда он понял, чего хотел бы от матери; что хотел бы сделать с ней по-настоящему. Это даже не пугало, это будоражило и заставляло кровь стучать в висках. Это чувство сковывало грудную клетку до мучительной боли и заставляло желудок сокращаться в сладостных судорогах.        Том ответил отказом матери поехать вместе с ней в больницу, пусть она была слабой тогда и переживала не лучшие свои мгновения, но он сказал ей жесткое нет, почти выплюнул ей его в лицо. Он мог бы поклясться, что это был самый незабываемый момент в его жизни.       Без Лили стало тише и спокойнее; кажется, что и дышать стало в разы легче. Том мог бы надеяться, что из больницы она не вернется. Это стало его извращенной фантазией, когда он воображал, что она умерла. Он хотел, чтобы Лили сделала ему это одолжение, потому что Том умирал каждый раз, когда она говорила, что любит его — своего идеального, примерного сына, совершенно не замечая, что тот вырос вовсе не примерным и не идеальным. Лили будто не хотела видеть всей правды, позволяя иллюзии затмить реальность. Он ненавидел ее просто потому, что она говорила, что любит его. Он ненавидел ее просто потому, что она была в его жизни. И поэтому он представлял, как выглядит ее мертвое тело — раздувшееся и разлагающееся, а после мастурбировал на этот образ. Он желал унизить ее, смешать ее с грязью в самых постыдных позах и местах, где гнила бы ее плоть. Ради своего собственного удовлетворения Том бы самолично заколотил крышку ее гроба.        Тому не было жаль никого вокруг себя. Было так глухо внутри, что среди этой тишины можно было повеситься.        Лили выглядела несколько болезненно после выписки, а вот ребенок… Что же, пожалуй, он казался вполне здоровым, учитывая, что родился недоношенным.        — Не хочешь подойти к нему? — спросила Лили, держа новорожденного сына на руках, и с надеждой в глазах смотря на своего старшего ребенка.       — Нет.       У Тома родился брат. Нежеланный брат. И Том не хотел смотреть в его сторону, не то что подходить ближе, или как-то трогать его. Это отвращение, когда он впервые узрел этот маленький сверток, кажется, забилось в глотке, и брат больше напоминал кусок орущего мяса, чем действительно ребенка.        — Он великолепен, — твердил Джеймс.        — Он уродлив, — оспаривал Том.        Внутри у Тома не было ничего. Была лишь зияющая дыра, пустота. И Гарри, его новая проблема, которая только все усугубила.