Холодное сердце

       Зубы стучали как проклятые, запуская в рот всё новые порции непрошенных мелких снежинок. Они почти сразу таяли на языке, оставляя противное послевкусие талой речной воды. В лицо нещадно дул ветер, лишая способности видеть, осязать и слышать хоть что-то окромя завываний ледяной вьюги. Дилюк сплюнул очередную горсть снега, попавшего в рот и сиюсекундно горько об этом пожалел — в щёку врезался необычайно большой ком белой холодной гадости, опаляя морозным огнём. Мужчина выругался, растирая мигом окоченевшую, раскрасневшуюся кожу, дабы хоть как-то согреть, но тщетно: руки в плотных кожанных перчатках были столь же холодны, сколь и всё в радиусе многих тысяч киллометров вокруг. — Блядский снег, сучий лёд, ёбаная Снежная! Уже не скрывая раздражения шипел Дилюк сквозь крепко стиснутые зубы. Вскоре поток его сознания перетёк в отборный мат. Пиро-мечнику, такая погода казалась, пожалуй, самой ублюдской из всех существующих. Чего не скажешь о его спутнике. Кэйа шёл вполне спокойно, уверенно глядя вперёд без особых препятствий. Ветер всё с той же силой хлестал по лицу, но тот будто этому и значения не предавал, периодически озираясь и ели слышно посмееваясь всякий раз, как до ушей долетали высокопарные ругательства, непрерывно извергаемые Дилюком, что шёл чуть позади. Крио глаз Бога слегка поблёскивал и непрерывно светился, помогая хозяину спокойно передвигаться в эту лютую вьюгу. Чем он то и дело, словно невзначай, козырял перед Люком, злым, как тысяча чертей. — Ах, как всё-таки тут красиво! Картинно восхитился Кэйа, в духе самого клишированого книжного лирического героя. — А тебе, я смотрю, очень весело. —Прохрипел Дилюк, всё ещё пытаясь кутаться от пробирающего до костей зверского холода. Альберих улыбнулся ещё шире, откровенно издеваясь над ним. — Да, весело. Глянь-ка, какая чудная у меня привилегия, Люк, — Кэйа сжал в руке глаз Бога, насмешливо высунув язык. — Пидор везучий, — буркнул красноволосый, шмыгая окоченевшим носом. Его Пиро стихия в разы уступала поистину ураганной силе ледяного царства и была совсем бессильна. — Не злись, Люкки, и на твоей улице будет праздник. А будешь ворчать и тратить силы, замёрзнешь и грохнешься на землю. Дилюк сделал ещё шаг, совсем не глядя под ноги и тотчас провалился глубоко в сугроб. — Эх, мне хоть вместо Моны предсказателем в Мондштадте работай! Хихикнул Кэйа, спокойно ступая рядом, по собственноручно устланной прочным льдом дорожке. Скрытые от чужих глаз коварные сугробы и промокшие насквозь ноги ему уж точно не грозили. Впереди виднелся огромный ледяной дворец: монументальный и изысканный. В нём чувствовалось что-то чужеродное, такое русское и прекрасное, грех было не засмотреться. Однако любовался красотами он не долго — в затылок прилетел мощный и на диво крепко слепленный снежок, пущенный умелой рукой в кожанной перчатке, и Кэйа, сбитый с ног, рухнул лицом в снег. Дилюк явно не любил позориться в одиночку. Он встал, отряхиваясь и впервые за всю дорогу усмехнулся, наблюдая за тем, как незадачливый спутник с кряхтением поднимается. — Каков подлец! Теперь я тоже весь в снегу и мокрый до нитки. Доволен? — Альберих нахмурился, скрестив руки на груди. Дилюк хмыкнул и подошёл ближе, резко сокращая расстояние между ними. — Весьма. — Чуть хрипло и крайне завораживающе прозвузвучал его голос над самым ухом синеволосого. Кэйа вздрогнул, покраснев ещё сильнее и на сей раз уже не от мороза. Сердце застучало чаще. Он ненавидел, когда Дилюк делал «так». Они могли подстёбывать друг друга из раза в раз, шуточно драться и пинаться, посылать нахуй в лучших традициях братьев, но… Но Кэйа до сих пор не мог свыкнуться с теми моментами, когда братец вытворял «такое». На вполне резонный вопрос Люка о том, что же «такое» так злит и выбивает сводного братца из колеи, ответа так и не было. Ну не мог же Альберих, в самом деле, сказать: — Веди себя так, чтобы мои руки не тряслись, словно в припадке, щёки не алели румянцем, а сердце заполошно не колотилось в груди. Не заставляй меня чувствовать то, в чём я сам до конца не разобрался! Иногда Кэйа сам себя не понимал. Или может, просто не хотел копаться в огромной кипе чувств к этому человеку, пытаясь осознать, которое из них самое настоящее и искреннее. Хотел оставить всё, как есть, впрочем, не отрицая того факта, что иногда красноволосый одной лишь фразой, словом, взглядом, мог заставить ноги Кэйи подкоситься, а его душу трепетать. — Подурачились и будет нам, пойдём уже. — Строгий тон Дилюка пререканий не терпел. Альберих вздрогнул и кивнув, поплёлся дальше, но уже чуть позади, дабы скрыть от спутника свой неистово пунцовый лоб.

×××

До Снежной они дошли молча, Рагнвиндр больше не сквернословил, пройдя все стадии принятия мерзопакостной погоды, а Кэйа, потупив голову, всё пытался унять бушующий поток сознания и очистить мысли от ненужной эмоциональной ерунды. — Ты говорил, у тебя тут знакомые есть, — Дилюк перехватил слепо бредушего вперёд спутника за плечо, разворачивая к себе. — Д-да, парень один, из Фатуи. Тарталья. — Промямлил тихо, вновь опустив взгляд вниз. Почему-то смотреть в глаза брату хотелось сейчас меньше всего. — С тобой всё хорошо? На тебе лица нет, — красноволосый снял перчатку и коснулся лба Кэйи, а затем и своего. — Чёрт, ничего из-за этого ветра не понятно, ебись эта Снежная конём! — Тихо ругнулся и припал уже губами к чуть пунцовеющему лбу. Альбериха пробрало роем мурашек, а следом тело обдало странным жаром. Он поспешно отстранился. — Да нормально со мной всё, просто я устал и хочу спать. Пойдём уже, Тарталья до завтра подождёт! — И Кэйа припустил по направлению к отворённым вратам в город, через которые уже виднелись несколько здешних домиков. Дилюк не успел и слова вставить, как неугомонного братца уже скрыла из виду неутихающая вьюга. Он сморщился, вновь убирая с лица мокрые снежные хлопья и вздохнув, медленно но размеренно направился следом.