Лондон inside

      Дни до Нового года пролетали незаметно, слишком стремительно, меж тем казалось, что они заполнены мелкими, но чрезвычайно важными событиями. Я показывал Ольге Лондон, который знал сам, все тайные и любимые места. Пару раз мы выезжали за город в Ричмонд и Гринвич. Иногда моя новая подруга сама выбирала места. Так, вчера она потащила меня на Хайгейтское кладбище, потому что ей захотелось увидеть могилу Карла Маркса. В другой день мы просто бродили, взявшись за руки и не имея точной цели. Обедали в третьесортных забегаловках, целовались посреди толпы и были бесконечно счастливы.       Девчонка постоянно щелкала фотоаппаратом, снимая всё подряд, от кирпичной стены до иногда тусящих с нами Брайтмана, Сэма и Катти. Иногда они снимали нас, увековечивая счастливые мгновенья для истории.       Ольга хотела покататься на коньках в Сомерсет-Хау, и я решил, что почему бы не найти ей компанию, поскольку сам кататься не умел и пробовать особо не хотел. Поэтому позвал с нами Тома и его Бэтти, но накануне они поругались, поэтому друг пришел один. Брайтман умел кататься, так как в школе играл в хоккей некоторое время, но предпочел составить мне компанию возле бортика. Мы обсуждали историю с машиной и наблюдали, как легко Ольга скользит по льду. У нее вполне неплохо получалось.       — Зачем мы вообще сюда пришли, если вы оба собираетесь стоять у бортика? — заявила девчонка, подъехав к нам.       — Ты же хотела покататься, — напомнил я.       — Я хотела покататься с тобой, — безапелляционно заявила она. — Бери коньки и пойдем.       — Он не умеет, — усмехнулся Том, подмигнув ей. — На своих-то ногах иногда с трудом стоит.       — Да пошел ты! — беззлобно парировал я. — Вот иди и покажи класс. Он умеет.       — Я знаю, что он умеет. Роб, не будь ребенком. Я научу. Это не сложно, — не отставала Ольга, а я просто не хотел ей отказывать.       — Я хочу на это посмотреть, — не унимался приятель, тут же включившись в игру.       Следующие три часа Ольга и Том провели, пытаясь заставить меня оттолкнуться от бортика. Каждый мой шаг сопровождался неуверенным балансированием, комичными падениями и десятком синяков. Ушибленное колено болело, гордость тоже слегка пострадала, но было весело. Ольга же чувствовала себя почти тренером олимпийской сборной по фигурному катанию: она умело давала советы, подбадривала, иногда показывала элементарные трюки, а Том изрядно поиздевался надо мной, комментируя каждое мое падение. Я однажды это ему припомню!       — Я замерз и отшиб себе задницу, идемте в паб, — предложил Том. — У нашей подруги запала хоть отбавляй, но уверен, что ты безнадежен. Ольга засмеялась:       — Я хочу поужинать, тренерство очень выматывает, — поддержала идею она.       Я только пожал плечами, так как сам был не прочь поесть и выпить. Ольга сияла, будто только что выиграла золотую медаль, а Том не упускал случая напомнить мне, что мои «трюки» были похожи на комичные попытки пингвина научиться летать. Я пытался возразить, но не мог сдержать усмешки.       После пируэтов на льду наше трио переместилось в паб, где мы неделю назад не встретились с Томом и познакомились с Ольгой, полночи дегустируя отличный шотландский виски. В воздухе витал знакомый аромат солода. Редкие посетители лениво болтали друг с другом и периодически поднимали бокалы с пивом, но мы словно создали свой маленький островок смеха и разговоров, будучи самой шумной компанией в этом заведении.       Мы обсуждали мои падения на льду и соревновались в остроумии. Ольга, естественно, ни в чем не уступала Брайтману, иногда я ловил себя на том, что пытаюсь придумать что-то, что сможет сравниться с её сарказмом, но чаще всего терпел поражение с улыбкой. Том же наслаждался ролью наблюдателя, подбрасывая свои колкие комментарии, и поддразнивал меня при каждом удобном случае.       И вроде ничего такого между нами не происходило, но почему-то при всем этом казалось, что я между ними лишний. Словно случайно забрел на чужую вечеринку. Это ощущение было странным и немного гнетущим, хотя и смешным одновременно. Вот он я, вроде здесь, вроде мы вместе смеёмся, но в глубине сознания я понимал, что какой-то баланс нарушен.       В результате меня понесло. Я согласился сыграть на гитаре для пьяных посетителей, которые слушали меня с разной степенью интереса: кто-то кивал в такт, кто-то принялся напевать фальшиво, а кто-то, казалось, готов был готов тухлыми помидорами меня закидать.       В конце вечера, уже будучи сильно пьяным, я, кажется, даже признался, что дико ревную. Реакция была мгновенной. Ольга и Том расхохотались, будто я сморозил какую-то совершенную глупость, а не высказал на самом деле, что чувствую. Я покраснел, с трудом сдерживая смех и раздражение одновременно. Эта парочка была невыносима!       Мы ещё долго сидели, пили и смеялись, а за окном медленно опускалась ночь, заканчивая день, в котором падения, шутки и виски соединились в маленькую, тёплую историю, которой было место только здесь и сейчас, только между нами троими.

***

      Когда я проснулся, утро было пасмурным, но, к счастью, бесснежным. Я тихо лежал на противоположной от Ольги стороне кровати, притворяясь спящим. Хотя, честно говоря, сон как рукой сняло, стоило мне подумать о вчерашнем вечере. В голове всё ещё крутились их смех, её улыбка, предназначенная не мне, и шутки, понятные только им двоим, всё это будто впиталось в атмосферу, не давая мне покоя.       Одним глазом я видел, как Ольга тихонько поднялась с постели, натянув шорты, осторожно прошла мимо меня на цыпочках, боясь разбудить не только меня, но и Тома, который мирно спал на диване в гостиной.       Девчонка прошла на кухню, поставила чайник на плиту, и до моего слуха донесся приглушённый звук закипающей воды. Я остался лежать и смотреть в потолок, слушая ее мирную возню. Было что-то удивительно умиротворяющее в том, как Ольга суетилась на моей кухне. Мне хотелось, чтобы так было всегда.       Через какое-то время запах тостов и свежезаваренного чая достиг меня сквозь приоткрытую дверь. Любопытство взяло верх, и я потянулся к спортивным штанам, чтобы встать.       Замерев у дверного косяка на входе в кухню, я наблюдал за тем, как Ольга сидит за кухонным столом и что-то рисует в блокноте. Черт возьми, как же мне нравится видеть её такой увлечённой! Этот почти сакральный ритуал творческого процесса был удивительно возбуждающим.       Я пытался не дышать слишком громко, чтобы не выдать своего присутствия, и молча наблюдал за ней. Девчонка встала из-за стула и привычно села на подоконник, будто не замечая меня совсем. Свет падал на её волосы и на руку с карандашом, и я невольно залюбовался ею. Я хотел ее прямо здесь и сейчас, если бы не спящий неподалеку Том.       — Привет, — произнес я всё ещё сонным голосом, пытаясь пригладить волосы.       — Доброе утро. Я тебя разбудила? Чаю хочешь? — её голос был мягким, Ольга оторвалась от рисования и улыбнулась мне.       Я кивнул, наливая себе полную чашку, стараясь не смотреть на ее рисунки, хотя взгляд непроизвольно тянулся к блокноту.       — Я сам проснулся. Где ты научилась так рисовать? — спросил я, не в силах скрыть интерес. Эскизы на столе казались живыми, словно бумага ожила под её рукой.       — В художественной школе, — смутилась она. — Я же говорила, что мои родители художники… или пытаются ими быть.       Я сел напротив на подоконник, едва сдерживая улыбку. Сегодня утром Ольга выглядела одновременно серьёзной и игривой.       — У тебя талант. Почему не занимаешься этим всерьёз?       Девушка пожала плечами.       — Просто не нравится делать это постоянно, не хватает усидчивости. Так обычно говорит мой отец.       — Я мог видеть его работы? — продолжал расспрашивать я, но она ловко перевела разговор.       — Всё может быть. Хочешь, нарисую тебя? Или, если правильно выразиться, «напишу»…       — А сможешь? — подколол я ее.       — Ну, если будешь много болтать головой, то ухо у тебя будет в районе носа, — не осталась в долгу девчонка.       Её рука легко скользила по бумаге, и я чувствовал, что мне приятно быть объектом её творчества. Наверное, если бы Ольга была настоящим художником, я бы с удовольствием работал ее музой. Или как там правильно говорить? Муза ведь это женщина, а я… да, пусть будет так.       Пока она рисовала, я рассказывал ей истории из школы, о Томе и наших проказах, вспоминая, как нас выгоняли с уроков, как тайком воровали конфеты из маминого буфета, а потом прятались в шкафу, чтобы избежать наказания. Ольга слушала, периодически поглядывая на рисунок, и смеялась легко и непринужденно.       — Это очень похоже на нашего друга, — сказала она, когда я рассказал про то, как Том однажды умудрился устроить хаос на уроке химии. Я видел, как её глаза искрились весельем, и в этот момент стало понятно, что мне ни с кем не было так легко. Словно мы говорили на одном языке, который никто другой не понимает.       Ольга воспринимала мой юмор, даже странные пошлые шуточки моих приятелей, которые другим могли бы показаться неуместными или неловкими, а ей они казались абсолютно естественными и смешными. Это придавало нашим отношениям удивительную лёгкость. Не нужно было притворяться, не нужно было фильтровать слова или придумывать, что сказать. Мы могли быть самими собой одновременно глупыми и серьёзными.       Я ловил себя на том, что хочется рассказывать ей всё подряд, даже самые нелепые истории, и при этом ждать реакции с лёгким трепетом. Каждый её смех, каждый взгляд, каждая искра в глазах казались мне маленьким подарком. Такие моменты хочется задержать как можно дольше.       — Сиди ровно, ты плохой натурщик, — услышал я её цыкание и попытался удержаться от смеха. Не выдержав, притянул ее к себе, зарывшись лицом в волосы, пытаясь поцеловать все, куда мог дотянуться. Девчонка смеялась, пытаясь вывернуться из моих объятий.       — Роб, пусти! Мне щекотно!       — Чем вы тут занимаетесь? Нельзя потише! — послышался ворчливый голос за нашими спинами. Мы одновременно подняли голову и уставились на сонного и растрёпанного Тома, которого явно разбудил наш смех. Ольга что-то сказала ему на русском, тот только закатил глаза и махнул рукой, а потом поплелся к холодильнику.       Но я заметил, как Том косо посмотрел на меня, и невольно улыбнулся. Он выглядел как ребёнок, который внезапно застал родителей в неловкий момент. Ольга прыснула, и я тоже не смог удержаться.       — Если тебе что-то не нравится, то можешь отвернуться, — крикнул я ему в спину.       — В приступах ревности ты просто смешон, Керт, — засмеялся Том, доставая из холодильника пакет молока.       — Анатолий, ты мешаешь! Пей молоко молча. А ты сядь ровно, наконец! — Ольга гневно окинула нас взглядом, выпутываясь из моих объятий.       Через полчаса она протянула рисунок мне:       — Держи. Это мой подарок на Новый год.       Я разглядывал «шедевр» и улыбался:       — Спасибо, я сохраню его.       — Я просто польщена, — съязвила она. — Продашь потом за пару миллионов, как я твой автограф.       Мы втроём рассмеялись, и этот смех делал это утро ещё теплее. Но постепенно разговор перетёк к вечерним планам. Новый год, поход в клуб «The Orange», гости… Я ловил себя на мысли, что хочу, чтобы эти беспечные дни длились вечно, чтобы время остановилось именно здесь, в этом уютном, шумном и одновременно спокойном утре.       Я смотрел на них: на Ольгу с её вечной улыбкой и глазами, полными озорства, на Тома, который лениво растягивал руки, будто ещё не решил, просыпаться ему или нет. На их нелепые споры за право пить из пузатой кружки. Здесь и сейчас рядом с этими людьми я чувствовал себя дома, и даже ревность перестала беспокоить меня в этот момент.       В голове мелькали мысли о том, что через пару дней всё изменится: Ольга вернется в Россию, привычный ритм разбежится, а эти утренние моменты станут воспоминанием. Но сейчас я не хотел об этом думать. Я просто хотел быть здесь.       — Роб! — крикнул мне прямо в ухо Брайтман, и его голос, как ушат ледяной воды, заставил меня резко вынырнуть из вязких мыслей, в которых я блуждал последние минут десять. — Ау!       Я моргнул, чувствуя, как мир снова обретает резкость.       — А? — я удивленно посмотрел на друга. Он сидел на стуле напротив, вольготно развалившись, и смотрел на меня с откровенной насмешкой. — Ты что-то спрашивал?       Ольга, сидевшая рядом со мной на диване, лениво, по-кошачьи, подсела ближе и положила мне голову на плечо. Девчонка прикрыла глаза и мурлыкающим тоном произнесла:       — Мы говорили, что стоит заняться сексом втроем, раз уж собрались.       Голос ее звучал настолько буднично, будто она предлагала заказать пиццу.       — Что? — не понял я.       В голове была глухая пустота. Словно пока я выпадал из реальности, они за это время успели обсудить нечто настолько дикое, что мой мозг отказался переваривать услышанное.       Брайтман пожал плечами, мол, а что такого. Потом эти двое переглянулись, Том подмигнул Ольге. И одновременно расхохотались. Она уткнулась носом мне в плечо.       Я сидел, чувствуя, как медленно начинаю краснеть и закипать. Сначала уши, потом щеки, потом шея. Эта парочка явно потешалась надо мной.       — Да ладно вам, — буркнул я, пытаясь изобразить невозмутимость, хотя голос предательски сел. — Кто еще что предлагал, пока я думал о судьбах человечества?       Ольга подняла голову, ее глаза блестели от смеха.       — О судьбах? Роб, у тебя в ухе засосало мысли, они там скисли.       Брайтман кинул в меня маленькую подушку и покачал головой:       — Я спрашивал, планируем ли мы зайти куда-то перед клубом? А ты завис так, будто решал уравнение с тремя неизвестными.       — Очень остроумно, — сквозь зубы процедил я и наконец позволил себе расслабиться.       Когда дверь закрывалась за Брайтманом, я вернулся на кухню, где Ольга как раз мыла посуду, что-то напевая себе под нос. Не удержался и обнял её сзади.       — Давай я. Ты не обязана.       — Я почти закончила. О чём ты думаешь всё утро? — спросила она, выключая кран и вытирая руки полотенцем, но даже не пытаясь выпутаться из моих объятий.       — О том, что через два дня ты уедешь от меня в свою далёкую дикую страну. — Я уткнулся подбородком в её макушку, ощущая, как мир сжимается до этих мгновений.       Ольга вывернулась, ударив меня полотенцем:       — Эй, Россия вовсе не дикая!       — Ладно-ладно! — Я поднял руки, сдаваясь. — Но ты всё равно уедешь. У меня есть коварный план: запереть тебя в своей спальне и не выпускать лет этак сто.       Я подхватил её на руки и усадил на стол, девушка тут же обвила меня ногами, притягивая ближе.       — Хороший план, — сказала она, пальцами взъерошив мои волосы так, что я непроизвольно закрыл глаза, как кот, которого гладят по шерсти. — Роберт, ты же понимаешь, что я не могу остаться. И дело даже не в экзаменах, которые можно сдать и позже. Виза закончится через два дня, мне надо вернуться домой. Она строго под поездку.       Её голос звучал спокойно, но пальцы чуть заметно дрожали. Я нахмурился.       — О боги, Россия не на другой планете! У меня есть телефон и ICQ. Чёрт, ты умеешь пользоваться ICQ?       Я усмехнулся, вспомнив, как Брайтман однажды сказал: «ICQ — это единственная вещь, которая стареет быстрее, чем наши шутки». Но вслух ответил честно:       — Умею, но ты всё равно уедешь, — пробормотал я, стягивая с неё через голову собственную футболку, которую она нацепила перед сном, с выцветшим принтом «The Clash».       Под футболкой ничего не было. Но кого это, собственно, смущало? Я невольно опустил взгляд, и в этом было что-то первобытное, что было сильнее меня. Ольга смотрела на меня спокойно, без кокетства, будто говорила: «Что ты там еще не видел? Не задерживайся».       Я провёл рукой по аккуратной груди с тёмными сосками, уже напрягшимися от холодного воздуха и от моего взгляда. Она шумно выдохнула, широко распахнув глаза.       — Я могу вернуться в Лондон летом. Или приезжай ко мне. На медведей посмотришь.       — Ты же говорила, что у вас нет медведей, — поддел её я, и мы вместе расхохотались. Я накрыл её губы своими мягко, почти невесомо, но девушка тут же углубила поцелуй, втянула мою нижнюю губу, провела по ней языком.       — Всё будет именно так, — прошептал я, снова касаясь губами её губ, уже чуть припухших от поцелуев. — Ты приедешь, или я приеду. Мы встретимся, и медведи тоже будут.       — Веришь в хэппи-энды? — так же тихо ответила Ольга, и я почувствовал, как её ладонь скользнула по моей груди вниз, задержалась на кромке спортивных штанов.       Я слышал наше дыхание: её чуть учащённое, моё — сбивчивое, как после бега.       — Он будет, если мы этого хотим.       — Пока мы этого хотим, — уточнила она, и в голосе скользнула та самая взрослая горечь, от которой у меня сжималось под ложечкой. — Хэппи-энд до востребования. Но я не хочу думать об этом прямо сейчас. У нас осталось два дня, а это более чем сорок восемь часов, и на всё это время ты только мой и больше ничей. Никакие апелляции и возражения не принимаются…       Она говорила, а сама уже стаскивала с меня штаны вместе с бельём.       — Даже если бы я хотел возразить тебе, всё равно не смог бы, — выдохнул я, помогая ей стянуть с себя остатки одежды. — Ты полностью поработила моё сознание…       И тут меня перебил собственный смех. Я неожиданно вспомнил, как сегодня Брайтман, застав нас за перешёптываниями на кухне, изрёк с фальшивой серьёзностью английского лорда:       «Роб, если ты продолжишь смотреть на неё как нашкодивший спаниель, я куплю тебе поводок и намордник. Будет тебе «полностью порабощённое сознание». А пока освободи холодильник, я хочу йогурт».       Ольга, когда я пересказал это сейчас, прыснула так, что уткнулась мне в плечо и несколько секунд не могла вымолвить ни слова.       — Боже, — простонала она сквозь смех, — он невозможен. Я требую, чтобы на нашей свадьбе он был свидетелем и произносил тост именно с этой историей.       — Он будет в костюме спаниеля, — добавил я, и мы расхохотались уже совсем по-дурацки, уткнувшись лбами друг в друга.       А потом смех стих сам собой, потому что её бедро оказалось между моих ног, а мои руки — на её ягодицах, и мир сузился до размеров обеденного стола, двух спутанных тел и одного простого желания.       Ольга провела кончиками пальцев от моей ключицы до паха, чуть царапая кожу, потом так же медленно вернулась обратно. Твою мать! Эта девчонка утащит меня в ад. Я отвечал ей поцелуями: сначала в уголок губ, потом вдоль челюсти — туда, где бьётся жилка на шее, потом ниже, к ложбинке между грудей. Ольга выгибалась, запускала руки в мои волосы, показывая, где нужно задержаться подольше.       Когда я провёл языком вокруг её соска, она коротко выдохнула: «Да». И это «да» было почти удивлённым, будто она каждый раз заново открывала, каково это — быть желанной.       — Не молчи, — шепнула она, когда я начал двигаться в ней. — Мне нравится, когда ты говоришь.       — Ты… — выдохнул я, схватив её за бёдра, задавая ритм. — Ты не представляешь, как…       Но слова закончились. Шарканье ножек стола об пол, её сбитое дыхание у моего уха, мои пальцы, вдавившиеся в её кожу. Где-то за стеной соседи включили музыку, какой-то старый Portishead, идеально подходящий под этот медленный, глубокий ритм.       Когда Ольга кончила, она замерла на секунду, выгнувшись дугой, и тихо, сквозь зубы, простонала моё имя.       Я стащил её со стола, развернув спиной к себе, и вошёл снова, одной рукой придерживая за талию, другой сжимая её грудь. Ей нравилось, когда я говорил, что она красивая, я шептал это снова и снова, пока всё не схлопнулось в одну пульсирующую, ослепительную точку, и мир на несколько секунд выключился.       А когда я открыл глаза, она лежала животом на столешнице, подложив руки под щёку, и тяжело дышала. Мы снова устало засмеялись. И я вдруг понял, что сорок восемь часов — это на самом деле очень много. Если каждую секунду прожить так, как эту.

***

      Остаток дня тридцать первого декабря две тысячи шестого года мы провели, гуляя по городу. Ольга выбирала подарки родным, а я таскал за ней бесконечные пакеты, делая вид, что совершенно не устал. Хотя на самом деле мне просто нравилось наблюдать за ней, как она сосредоточенно разглядывает витрины, морщит нос, когда ей что-то не нравится, и улыбается, найдя очередную безделушку, которую непременно нужно увезти через пол-Европы.       — Давно ты знакома со своим другом? — спросил я, забирая из её рук очередные пакеты. Я знал, что она позвала еще какого-то своего приятеля сегодня с нами вечером отметить Новый год. Теперь мне казалось, что знакомых в Лондоне у нее больше, чем у меня самого.       Девчонка тут же рассмеялась, слишком явно уловив интонацию:       — Роб, да ты ревнуешь? Тебе Анатолия не достаточно?       — Даже не думал это отрицать, — хмыкнул я.       — Артём… Чёрт! Я не знаю, как лучше перевести его имя на английский?!       — Том, — подсказал я.       — Неважно. Он мой друг и парень моей подруги. Мы знаем друг друга с пелёнок, потому что он учился в классе с моим братом, и я никогда не рассматривала его в этом плане. Это как инцест. Что за чушь мелет мой язык? Ну, ты меня понял… Он будет не один. С девушкой, если Мари всё же долетит сегодня до Хитроу. В Петербурге снегопад, и все рейсы задержали.       Она схватилась за голову с таким трагическим выражением лица, что я расхохотался.       — Ты просто мастер разъяснений.       — Я работаю над этим.       Мне нравились наши дневные прогулки. Только она, я и Лондон. Наш Лондон. Было что-то невероятно правильное в том, чтобы просто бродить по улицам, держась за руки. Я любил Сохо, она — Сити, и почти каждый день мы каким-то образом успевали побывать и там, и там.       Мы свернули с Savoy Street к набережной Темзы. Холодный ветер ударил в лицо, Ольга подняла воротник пальто и вдруг обернулась ко мне:       — Роб?!       — Да? — Я обнял её за талию и притянул ближе.       Она посмотрела на меня с выражением лица, которое обычно означало либо очень странный вопрос, либо катастрофу.       — Каково это — целоваться с безразличными тебе женщинами? Ну… Я имею в виду партнёрш по фильмам.       Я чуть не поперхнулся воздухом.       — Ты ещё про постельные сцены спроси.       — И это тоже, — спокойно согласилась Ольга.       Господи. Ну что за девчонка?       — В кого ты такая любопытная?       Она тут же показала мне язык абсолютно по-детски.       — В соседа.       Я покачал головой, пытаясь сохранить серьёзное выражение лица.       — Это всё объясняет.       На самом деле вопрос застал меня врасплох. Я никогда особенно не задумывался об этом, пока Ольга не спросила.       — У меня не так много подобного опыта, — признался я. — Я никогда не снимался в постельных сценах и лишь пару раз целовался на экране. Но, наверное, мне попадались понимающие партнёрши. Это работа. Ты просто делаешь то, что должен.       — Та девчонка из «Любовь убивает» довольно милая. У вас был роман?       — Нет, я уже жил с Анной.       Ольга задумчиво кивнула, будто анализировала мой ответ глубже, чем следовало. А потом неожиданно спросила:       — И чем поцелуи на экране отличаются от настоящих?       Я остановился как вкопанный. Ветер трепал наши волосы, девчонка щурилась от зимнего солнца, но смотрела на меня с таким серьёзным любопытством, что врать или отшучиваться не хотелось.       — Отличаются, — сказал я после короткой паузы. — Поцелуй на экране — это работа. Угол, свет, метка на полу, чтобы камера поймала нужный кадр. А настоящий поцелуй…       Я замолчал, потому что не знал, как объяснить. Вместо этого я просто взял её лицо в ладони и поцеловал прямо посреди набережной, под ледяным ветром и взглядами редких прохожих. Неглубоко, но так, чтобы Ольга почувствовала разницу. Когда я отстранился, её щёки порозовели то ли от холода, то ли от поцелуя.       — Настоящий вот такой, — закончил я.       Ольга моргнула, сбитая с толку моей внезапной прямотой, но быстро взяла себя в руки.       — А что, если твоя партнёрша по фильму влюбится в тебя по-настоящему? Такое бывает?       — Бывает, — вздохнул я, снова беря её за руку и продолжая путь вдоль реки. — Но это не моя проблема. Со мной такого не было. Ты явно переоцениваешь мой опыт.       Девушка шла рядом, смотрела себе под ноги, на брусчатку, и молчала. Тишина затягивалась, и я вдруг испугался, что сказал что-то не то.       — Ольга?       Ольга подняла голову.       — А если бы твоя девушка попросила бросить всё это актёрство, потому что ей неприятно видеть тебя с другими женщинами. Ты бы бросил?       Я сжал её пальцы.       — Да, — ответил я не задумываясь.       Она толкнула меня плечом, и мы оба рассмеялись. Чайки кричали над Темзой, где-то вдалеке Биг-Бен отбивал полдень, и мне казалось, что весь этот город с его мостами, туманами и красными автобусами существует только для того, чтобы мы гуляли по нему вот так, держась за руки.       Мы дошли до набережной у моста Ватерлоо. Ольга остановилась у парапета, глядя на серую воду, и я встал за её спиной, обнял, уткнувшись носом в её волосы.       — Роб, — сказала она не оборачиваясь.       — Мм?       — А ты боишься, что я уеду и… ну знаешь… всё забуду?       Я замер. Это был не глупый вопрос. Это был вопрос, который я боялся сам себе задавать.       — Боюсь, — признался я честно. — Больше всего сейчас.       Она развернулась в моих руках и посмотрела мне в лицо. Близко-близко, так, что я видел каждую ресницу и родинки на щеке.       — Ты идиот, — сказала она ласково. — Несколько дней иногда больше, чем целая жизнь.       — Откуда ты знаешь?       — Прочитала в умной книжке. — Она усмехнулась. — А если серьёзно… Ты слишком хорош для того, чтобы тебя забывать. Проблема в другом.       — В чём?       — Ты меня забудешь. Или найдётся молодая актриса с длинными ногами, которая умеет целоваться по распоряжению режиссёра… Служебные романы по статистике случаются чаще всего.       Я схватил её за талию, приподнял и усадил на парапет. Она взвизгнула, но тут же расхохоталась.       — Слушай сюда, Ольга из России, — сказал я, глядя на неё снизу вверх. — Никакие длинные ноги не сравнятся с твоими дурацкими вопросами, от которых у меня подгорает всё внутри. Ты влезла мне в голову и прочно там поселилась, а теперь хочешь, чтобы я пообещал тебя забыть? Выходи за меня?       Ольга от удивления открыла рот. Даже ветер, казалось, перестал дуть. Чайки замолчали. Биг-Бен прикусил язык.       — Ты меня знаешь неделю, — сказала она тихо, и в голосе не было насмешки, только неподдельное удивление.       — Тогда у меня будет целая жизнь впереди, чтобы узнавать тебя каждый день.       Я сам не ожидал, что скажу это. Слова вылетели раньше, чем мозг успел их обработать. Но теперь, когда они повисли в холодном лондонском воздухе, я понял, что не хочу их забирать обратно.       Ольга моргнула. Раз. Два. Три.       — Ты спятил, Керт, — выдохнула она. — Ветер слишком сильный, и у тебя выдуло мозги.       — Возможно, — согласился я. — Но это не отменяет вопроса.       Она спрыгнула с парапета. Теперь мы стояли друг напротив друга, и я видел, как её глаза блестят.       — Роберт, это безумие. Мы даже не… Я даже не знаю… Что ты такого еще не знаешь обо мне?       Она открыла рот, потом закрыла, потом нервно рассмеялась и отвернулась, глядя на мутную воду Темзы. Я встал молча рядом с ней.       — Зачем тебе это? — спросила девчонка наконец. — Ты ведь не шутишь?       — Никогда в жизни не был серьёзнее, — сказал я.       Я сделал взял её за руки в свои. Ладони были холодными, и я начал их растирать, согревая.       — Слушай, — сказал я. — Я не знаю, как это объяснить. Я никогда не верил в любовь с первого взгляда, пока не встретил тебя. Встреча с тобой — удивительная смесь здравого смысла и полного безумия, и я хочу просыпаться рядом с этим чувством каждый день.       — А если я скажу «нет»? — прошептала она.       — Тогда я спрошу ещё раз. Завтра. И послезавтра.       Она всхлипнула, как ребёнок, который не ожидал, что подарок окажется настоящим.       — Я не могу выйти за тебя замуж прямо сейчас. Это юридически невозможно. У меня почти закончилась виза.       — Это значит «да»?       Она прижалась ко мне, уткнулась лицом в грудь, и я обнял её за плечи. Ветер выл, чайки наконец вспомнили, что они чайки, и снова заорали, а где-то за спиной какой-то прохожий крикнул: «Mate, just propose properly!» — но мне было всё равно.       — Да, — сказала она глухо, в мою куртку.       Лондон сверкал огнями. Мы пошли дальше, держась за руки, и я знал, через полтора дня она улетит, но она улетит с обещанием, которое мы только что дали друг другу. Теперь у нее есть повод вернуться.       — Роб? — сказала она через минуту.       — Мм?       — А если я рожу тебе двойню?       Я споткнулся на ровном месте.       — Ольга!       Девчонка расхохоталась, запрокинув голову.       — Ты сведёшь меня с ума. Я согласен даже на тройню.       Ольга кивнула, уже не смеясь, а глядя с совершенно серьезным выражением хорошенького лица. Она обхватила мою шею руками, и я притянул её к себе. Поцелуй получился долгим, как печать на контракте, который мы только что заключили. Ветер всё так же дул, чайки орали, и какой-то велосипедист свистнул нам, проезжая мимо.       — Кстати, — бросила она через плечо, не оборачиваясь. — Та девчонка из «Любовь убивает» всё-таки строила тебе глазки. Я видела интервью.       Я застонал.       — Ты что, гуглила моих бывших партнёрш?! Когда успела?       Она обернулась с совершенно невинным лицом.       — Вчера, пока ты спал. А ты бы не стал на моём месте?       Я открыл рот, чтобы что-то возразить, но не стал ничего говорить. Потому что — да. Стал бы.       Лондон сверкал витринами и фонарями, и мне казалось, что мы идём не по набережной, а по очень тонкому льду, который вот-вот треснет. Или, наоборот, выдержит нас обоих, если не делать резких движений. Но с ней я забывал про осторожность.

***

      В её наушниках опять была Земфира. Судя по всему, одна и та же песня крутилась уже в третий раз подряд. Земфиру я узнавал исключительно благодаря Ольге, которая упорно занималась моим музыкальным образованием в части русских исполнителей.       С одним накрашенным глазом она искала туфли, исчезнувшие где-то после Рождества, и одновременно возмущалась нехваткой времени.       Хотя, если быть справедливым, причина была очевидна. Мы действительно были заняты.       Я откинулся на спинку дивана, с трудом сдерживая улыбку. Ольга проверила пространство под креслом, затем под журнальным столиком, выпрямилась и выдала в адрес пропавшей обуви что-то явно нелестное. Туфли, впрочем, на провокацию не отреагировали.       — Это совсем не весело! — крикнула девчонка из гостиной, и я услышал торжествующий возглас, когда она наконец нашла первую туфлю.       — Я бы сказал, что очень даже весело, — ответил я, но Ольга меня уже не слышала, скрывшись в ванной.       Я остался на кровати, собрав разбросанную одежду. На душе царило странное спокойствие. И какая-то тёплая, щемящая нежность, когда я думал о том, как она полчаса назад лежала в моих объятьях, уткнувшись носом мне в плечо.       В какой-то момент я понял, что что-то не так. В квартире стало слишком тихо. Из ванной не доносилось ни проклятий в адрес пропавших вещей, ни шума баночек и тюбиков. Воцарилась подозрительная тишина, и это настораживало куда сильнее любого шума.       — Ольга? — позвал я, но ответа не последовало.       Я встал и пошел к ванной. Дверь была приоткрыта, я заглянул внутрь и увидел её на полу. Девчонка сидела на холодной плитке, прижав ладонь к глазу, её плечи подрагивали. Она плакала.       — Ты что? — тихо спросил я, присаживаясь рядом.       Ольга махнула рукой, мол, не обращай внимания, но я уже был рядом и притянул её к себе. Девчонка уткнулась мне в грудь, всё ещё всхлипывая, а я обнял её, прижавшись подбородком к макушке, так, как уже делал много раз за эту неделю, гладя ее по волосам.       — Днём было хорошо, — сказала Ольга, шмыгнув носом. Голос у неё был обиженный, почти детский.       — И ты поэтому плачешь? — спросил я, целуя её волосы. Они пахли моим шампунем, и почему-то это безумно трогало.       Она ткнула меня локтем в бок:       — Дурак! Тушь в глаза попала.       Я осторожно отстранил её и повернул к себе лицом. Ольга попыталась отвернуться, но я не позволил. Щёки были мокрыми, тушь размазалась — чёрные дорожки тянулись от уголков глаз к подбородку. Один глаз ещё выглядел нормально, второй покраснел, и она казалась такой растерянной, такой настоящей, что у меня перехватило дыхание.       Я поцеловал её солёные щёки, перепачканные косметикой. Потом веки: сначала здоровый глаз, потом тот, который пострадал. Девушка морщилась, но не отстранялась. Наконец я добрался до губ, целуя мягко, почти невесомо.       — Никогда больше не плачь. Мне не нравится, когда ты плачешь, — прошептал я, потому что это была чистая правда.       Ольга вытерла лицо ладонью, размазав остатки туши ещё сильнее, и стала похожа на енота, который только что проиграл драку. И это было так очаровательно, что я едва сдержал улыбку.       — Не надо на меня смотреть, когда я такая, — пробурчала моя девчонка, отворачиваясь.       — Ты красивая даже такая, — сказал я, и это не было лестью. Наверное, впервые в жизни я не лгал, произнося подобное.       Она повернулась обратно, и в её глазах мелькнуло озорство.       — Эй, — Ольга погрозила мне кулачком, но уже улыбалась. — Я всегда красивая. А теперь иди, дай мне собраться. И не забудь найти утюг.       Я поднялся и протянул ей руку, помогая встать с пола. На секунду задержался, заглянул ей в глаза.       — Утюг, значит?       — И не говори, что не умеешь им пользоваться, — парировала она, уже выталкивая меня из ванной.       Я вышел в коридор и услышал, как за спиной закрылась дверь. Пришлось отправился искать утюг, хотя понятия не имел, куда его засунула моя бывшая девушка.       Она плакала из-за туши, но я видел, как глубоко внутри она что-то пыталась спрятать. Слабость, которую так не хотела мне показывать. Когда она случайно показала мне ее, я ощутил, будто мне доверили нечто невероятно ценное и уязвимое.       Я не должен был её подвести.       — Утюг, Роберт, — крикнула она вслед. — Найди утюг.       Я пошёл на кухню. Заглянул в кладовку. Потом в шкаф в прихожей. Утюга нигде не было. Зато в обнаружилась её вторая туфля. Я взял её в руки и улыбнулся.       — Ольга! — крикнул я в сторону ванной. — Я нашёл твою туфлю!       — Какую? — донёсся приглушённый голос.       — Ту, которая была вторая!       — А утюг?       — Утюг нет.       Она рассмеялась где-то за дверью, и звук её смеха заставил меня забыть, зачем я вообще встал с кровати. Вокруг нас такой хаос, но я, кажется, я начинал его любить.