Лондон inside

      Утренний пост-алкогольный синдром напомнил о себе сразу и без церемоний — гулкой головной болью, будто внутри черепа поселился недовольный дятел с перфоратором. Все-таки не стоило соглашаться на ночную провокацию Кэт и дегустировать нечто сомнительного цвета и еще более сомнительного происхождения. Этот напиток выглядел так, будто его варили в подвале при тусклом свете одной лампочки и с использованием магии темных сил.       Больше никогда не буду пить с этой девчонкой. Никогда. Ну, по крайней мере, до следующего раза. Потому что если это повторится, я рискую вообще не вспомнить, что творила и вытворяла ночью, а это, между прочим, совсем на меня не похоже. Я от двух бокалов коктейля превращаюсь в растаявший на солнце лизун без позвоночника и моральных ориентиров, а она, я уверена, до самого утра отплясывала так, будто у нее встроенный аккумулятор и запасная печень.       Надо быть честной, пить я никогда не умела. Именно поэтому и не начинала. И вот, пожалуйста, наглядный урок.       Где-то рядом на кровати зашевелился ее брат, автоматически притягивая мое ватное тело к себе, но у меня после вчерашней ночи зудела даже кожа. Любые прикосновения раздражали, поэтому я не сильно, но вполне выразительно шлепнула его по руке и отползла на противоположную сторону кровати, демонстративно поворачиваясь к нему спиной.       Молодой человек за спиной пробурчал что-то невнятное, а потом провел пальцами вдоль моего позвоночника. По спине побежали предательски приятные мурашки… Кажется, я даже мяукнула как кошка от удовольствия. Отлично.       Проснувшись окончательно, повернулась к нему лицом, надеясь на не слишком помятый вид. Чертов подлец! Отдал меня на растерзание сестрице, а сам весь вечер сидел с одним бокалом пива, изображая образец здравомыслия и моральной устойчивости.       — Привет, — прошептала я, мысленно прокладывая самый короткий маршрут до ванной. Мне срочно нужно было превратиться обратно из лизуна в человека. Кажется, я пока не готова предстать перед ним в любом виде, кроме горизонтального и укутанного.       — Доброе утро, если его вообще можно так назвать, — усмехнулся Роберт, сонно потирая глаза.       Я натянула одеяло до самого подбородка, стараясь максимально слиться с постельным бельем в мелкий цветочек. Если лежать неподвижно, возможно, меня примут за элемент декора.       — Утро добрым в принципе не бывает, — прошептала я. — Моя голова сейчас готова взорваться.       Я чувствовала смущение от его едкого взгляда. Пьяная Ольга — зрелище, которое он теперь видел во всех подробностях. Все, маски сброшены, можно больше не играть в стесняшку.       Англичанин рассмеялся и откинулся на подушку, явно наслаждаясь ситуацией.       — Что? — переспросила я. — Я ведь немного выпила, а чувствую себя так, словно во мне пара бутылок. Ты бы предупредил, что твоей сестре нельзя доверять выбор напитков. Вообще. Ни при каких обстоятельствах.       — Разве? — он сделал изумленное лицо.       Я провела рукой по его небритой щеке. Роб поймал ладонь и коснулся ее губами, жест слишком нежный для человека, виновного в моем состоянии.       — Иди в душ, — сказал он, — а я пока сделаю завтрак. Моя очередь. Что ты хочешь?       — Аспирин, — серьезно ответила я. — Мне все равно, я всеядна. Ты прелесть.       — Постараюсь исполнить все твои желания, как настоящий добрый волшебник, — улыбнулся Роберт, чмокнул меня в губы и поднялся с кровати, натягивая помятую вчерашнюю футболку.       — Очень злой волшебник, — пробубнила я ему вслед, пытаясь принять вертикальное положение так, чтобы мир не начал подозрительно раскачиваться.       Ненавижу похмельный синдром!

***

      Прохладный душ привел тело в относительное чувство, но мутило по-прежнему, и вдобавок было стыдно. Такой противный, тягучий стыд, который появляется утром после пьянки, когда мозг начинает по кадрам прокручивать вечер и задавать неудобные вопросы. Англичанин-то ведь, подлец, выглядел вполне свежим и бодрым, словно вчера не пил вовсе, а проходил курс витаминных капельниц.       Так всегда бывает после пьянок: все бухали ночь напролет, а утром как огурчики, упругие и жизнерадостные. И только Оля убралась с пары бокалов какого-то компота сомнительного происхождения. С таким успехом можно было напиться кефира. Вывод напрашивался очевидный и печальный: лучше вообще не начинать пить. Никогда. Даже «чуть-чуть». Особенно «чуть-чуть».       На кухне пахло кофе. Роберт поставил вариться яйца и пожарил хлеб для сэндвичей. Это было так мило и по-домашнему, что я почти расчувствовалась. Видимо, не до конца протрезвела, потому что в нормальном состоянии я стараюсь не умиляться мужчинам с тостером.       На столе уже стоял стакан воды и таблетка аспирина. И правда, волшебник.       — Ты мне нужна бодрая и живая, — заметил парень, указывая взглядом на таблетку.       — Боюсь даже предположить, для каких целей, — усмехнулась я, запивая аспирин водой и осторожно откусывая кусок хлеба. Организм принял жертву благосклонно, и я начала окончательно приходить в себя.       Роберт лишь загадочно улыбнулся. Кажется, я вполне догадывалась о его планах, и вряд ли они ограничивались спокойной прогулкой и чтением утренних новостей.       Пока Роб доделывал завтрак, я налила себе чай в большую кружку и уселась с ногами на широкий подоконник. Под окном сновали люди: кто-то спешил на работу, кто-то выгуливал собаку, явно не разделяющую утренний оптимизм хозяина. Я наблюдала за этой суетой и думала о том, как быстро мы привыкаем к хорошему.       Мы с англичанином любовники всего третий день, а внутри странное ощущение, будто мы уже год живем вместе. Мне нравилось засыпать с ним, потом утром готовить завтрак, гулять по Лондону и заниматься сексом. В любом порядке, иногда даже без перерывов. Все казалось удивительно правильным и естественным, даже наша чрезмерная откровенность друг перед другом.       С ним было легко быть честной, потому что это было взаимно. У меня никогда не было списка мужиков просто потому, что раньше кроме Стаса туда вписывать было некого. Но теперь в воображаемом перечне появился англичанин с маленькой припиской: «лучший секс в моей жизни» или «мальчик-в-которого-я-вляпалась-за-полдня». Второй вариант, если быть честной, был куда ближе к реальности.       Через некоторое время Роб сел напротив меня, усмехнувшись чему-то своему.       — Что здесь смешного? — не выдержала я. — У меня настолько помятый вид?       — Это кружка Брайтмана. Тома, я имею в виду, — пояснил он.       Он положил свои руки поверх моих, обхватывая чашку. Тепло от его пальцев медленно проникало внутрь, начинаясь с самых кончиков, а неприличные мысли тут же стали множиться в голове с пугающей скоростью. О том, что он делал и еще наверняка будет делать со мной этими руками.       — Наш друг очень брезгливый, — продолжил Роб. — Мы всегда над этим шутим. У Тома есть своя кружка в каждой квартире каждого из его друзей.       — Но мы ведь ему не скажем? — я подмигнула ему и рассмеялась. — Обещаю не сильно плевать в нее.       Я кивнула в сторону окна:       — У тебя красивый вид из окна. Мне нравится.       — А у тебя нет?       — У меня из окна видны только окна дома напротив, — я откинула непослушную длинную прядь со лба и сделала большой глоток чая, чувствуя, как постепенно превращаюсь снова в человека с большой буквы «Ч».       — Подвинешься? — спросил Роберт, откладывая чашку и присаживаясь рядом. Он обнял меня, и сразу стало тепло не только телу, но и сердцу. Было что-то одновременно жутко романтичное и по-семейному уютное в нашем утреннем чаепитии.       Мы молчали, наслаждаясь тишиной и видом за окном. Город казался по-настоящему волшебным: под утро выпал пушистый снег, мягко окутывая припаркованные машины и одинокое дерево возле подъезда, будто специально посаженное для атмосферы. Наше утро напоминало сцену из американского ромкома, и я невольно ловила себя на мысли, что вот так и выглядят настоящие счастливые моменты, когда мир замедляется и хочется, чтобы он длился вечно.       — Я хотел… — он запнулся, не зная, с чего начать. — Прости за вчера, за Анну. Ей не нужно было к тебе подходить. И потом я наговорил разного…       Я повернула голову, смотря ему в глаза, не пытаясь вырываться из объятий. В них было слишком уютно, чтобы рваться куда-то еще.       — Прекрати извиняться и во всем винить себя, — проговорила я спокойно. — Ты не можешь отвечать за поступки других людей.       — Ты права… Я даже не могу справиться с собственной сестрой, — с сожалением прошептал он, положив голову мне на плечо.       — Я не про это. Судя по всему, с твоей сестрой никто не справится. — Я слабо улыбнулась, глядя на него. — Как ты мог остановить ее от удовлетворения собственного любопытства? Роб, не стоит винить себя в том, что случилось. Что бы ты ей ни сказал, хоть бы и разбился в лепешку или миллионы заработал, она все равно сделала бы свой выбор. Это не твоя вина. Анна просто не хотела ребенка.       Вопрос рождения детей и незапланированной беременности в моей короткой жизни стоял где-то в далекой перспективе. Дети казались чем-то нереальным, почти абстрактным. Конечно, где-то в несбывшихся фантазиях я представляла, что после свадьбы со Стасом у нас когда-нибудь появятся дети, но это были скорее отдаленные мечты, ставшие утопией. В то же время я была уверена в одном: если женщина хочет ребенка, она его родит вопреки всему, а если нет, никакие уговоры ее не переубедят. Никогда бы не хотела оказаться на месте Анны или его самого, потому что понимала их обоих одинаково.       — Спасибо, — тихо сказал Роб, касаясь губами моих волос. Его взгляд был теплым, почти благодарным. Слова, кажется, попали куда надо. Психолог из меня еще тот, но если пациенту легче — значит, моя тирада была уместной.       — Обращайся, если что, — ответила я с легкой усмешкой, чувствуя себя немного мудрее, чем на самом деле.       — Не верится, что завтра Рождество… — произнес англичанин вслух. — Я немного выпал из времени. В Лос-Анджелесе оно идет как-то странно…       Я улыбнулась, прислонившись к его плечу, и подумала, что в Лондоне оно идет куда правильнее. Здесь, в этом тихом уютном утре, кажется, все на своих местах, и даже снег напоминает о том, что иногда достаточно просто быть рядом с нужным человеком, чтобы мир казался настоящим чудом.       — Рождество, а у тебя нет елки, — внезапно дошло до меня. Ничто так не поднимает настроение, как ощущение праздника. Внести в жизнь немного волшебства гораздо лучше, чем рыдать над разбитой личной жизнью, которая у нас обоих лежит в обломках. Честно говоря, не знаю, кому из нас не повезло больше. Наш роман мог бы хоть немного это исправить, но мы оба понимали: скоро придет день прощания.       Я оторвалась от городского пейзажа и повернулась к Роберту с хитрой улыбкой. Нам обоим нужна рождественская терапия, а душа жаждала праздника.       — Елки…?! — переспросил он осторожно, словно боясь, что я говорю о чём-то опасном.       Я сокрушенно посмотрела на него:       — Роб, обычно люди наряжают на Рождество зеленое колючее дерево. Венки вешают, носки на камин… В фильмах показывают именно так. В России мы обходимся елкой и оливье. Оливье — это салат, если что. Хотя на месте Санты я бы не клала подарки в носки, мало ли кто их носил… А венки уж больно напоминают траурные. У нас такие обычно на могилу кладут… Роберт?! АУ! — Я не выдержала и толкнула его плечом. — Веник еще этот под потолком… Как его?       — Веник? — Он рассмеялся, искренне и заразительно. — Это омела, глупая. Под ней принято целоваться.       Роб провел рукой по моим волосам, притягивая к себе, вовлекая в короткий, но очень тёплый поцелуй.       — Иди ко мне.       Я кивнула, развернувшись спиной, и он снова прислонил подбородок к моей макушке. Некоторое время мы молчали, просто наслаждаясь моментом. Роберт смотрел на снег, падающий за окном, а я допивала почти остывший чай с сильным ароматом корицы, который так напоминал о приближающемся празднике.       — Так что ты мне там про елку говорила? — заговорил Роберт, не размыкая объятий и целуя мою шею.       — Я говорила, что завтра Рождество, а у тебя нет елки. Хотя бы маленькой.       Он виновато покачал головой:       — Обычно празднование проходило в родительском доме, и я совсем не заморачивался с такими вещами. Но раз ты хочешь елку, почему бы и нет? Исполним твою маленькую прихоть. Иди одевайся, назойливый рождественский эльф! Мы идем выбирать дерево!       — Это не прихоть, — поспорила я, — и я не эльф. Я — Снегурочка!       — Кто? Кто? — Переспросил англичанин, приподнимая брови.       — Внучка Деда Мороза. Это русский Санта. У него нет эльфов, зато есть внучка, которая помогает ему во всем. Не спрашивай, кто ее родители, про это в сказках умалчивают. Вроде как ее слепили из снега.       Я отложила чашку, спрыгнула с подоконника, счастливо чмокнула его в щеку и побежала в спальню. Роберт тяжело вздохнул и, едва заметно усмехнувшись, последовал за мной.

***

      Половина магазинов была закрыта, а вторая выглядела так, будто ее только что эвакуировали в спешке: пустые полки, сонные продавцы и ощущение, что мы с Робертом — единственные люди, не вписавшиеся в сценарий «сочельник с семьей». Все нормальные люди сейчас либо готовили индейку и пили эгг-ног.       Меж тем нам удалось найти пушистую елку практически даром. Я сразу заподозрила, что это хвойное чудовище займет как минимум половину его гостиной, а максимум начнет диктовать нам свои правила. Но меня уже было не остановить.       Когда мы выбирали елочные украшения, я радовалась как ребенок, словно лет десять жизни кто-то аккуратно отмотал назад. Во мне проснулся искренний, почти забытый восторг от предвкушения праздника — тот самый, когда веришь, что чудеса случаются не только в рекламе шоколада. В такие моменты действительно казалось, что волшебство существует, просто мы редко даем ему шанс.       Роб играл роль доброй феи, терпеливо исполняя мои капризы и изображая неподдельный интерес к каждому шарику, который я доставала с полки. Но где-то глубоко внутри меня грызло чувство неловкости: он платил за все, хотя идея была моей, а актерские миллионные гонорары пока явно задерживались где-то в пути.       — Нам нужны фонарики, — заявила я, зависнув над коробками с гирляндами и не в силах решить, хочу ли я теплый уютный свет или радостное разноцветное безумие.       — Зачем нам еще фонарики? — скептически уточнил Роберт, заглядывая в пакет с украшениями. — У тебя и так полный набор всего… Кстати, игрушки немного странные, не находишь?       — Нормальные игрушки! — возмутилась я. — Они просто были самые дешевые из того, что там было.       Я встала в позу, одновременно напоминая себе то ли маленькую упрямую девочку, то ли школьную учительницу, которая сейчас попросит дневник.       — И вообще, а как же: «Раз, два, три, елочка, гори!»? Нам обязательно нужны фонарики. Это же атмосфера!       — Гори, так гори… — сдался Роб, явно представляя, как я заставлю его развешивать все это великолепие. И он был абсолютно прав — заставлю.       — Роб, ты просто душка, но тебе не обязательно за все платить, — добавила я мягче. — За свои прихоти я могу платить сама.       Он смутился, стоило разговору коснуться денег, а я, чтобы разрядить обстановку, легко поцеловала его в щеку и убежала в другой конец зала. Роберт обессиленно рухнул на ближайшую кушетку для посетителей. Парни и шопинг — вещи несовместимые, как ананас и пицца… Хотя, если подумать, и тут есть спорные варианты.       Спустя час, когда даже у меня начало рябить в глазах от рождественского великолепия, мы вышли на улицу с елкой наперевес и двумя огромными пакетами украшений. Мы выглядели как люди, решившие утащить праздник с собой, пока никто не видит.       — Что-то случилось? — спросила я прямо. — Ты сегодня какой-то задумчивый. Я вздохнула.       — Если это из-за Анны, то это ничего не изменило в моем отношении к тебе. Мы уже говорили об этом. А если из-за того, что я платила… То, знаешь, кто хочет елку, тот ее и покупает. Все нормально.       — Нет… не знаю, — ответил Роберт, наклоняясь и целуя меня куда-то в макушку. — Просто не выспался.       Он улыбнулся устало.       — Крепкий кофе приведет меня в чувство. Я, кстати, сказал маме, что мы придем сегодня на ужин вдвоем. Кати ей все уши про тебя прожужжала. Она очень хочет познакомиться.       — Что? — нервно переспросила я.       Ну серьезно, кто знакомит девушку с родителями на третий день знакомства?       — Роберт, это немного… Неловко. Мы знакомы всего ничего, а ты уже ведешь меня на семейный ужин.       Парень нахмурился, останавливая такси. Идея тащить елку в метро явно не вдохновляла его на подвиги.       — Прекрати самобичевание, тебе не идет. Будет неудобно, если я приду один. И что ты будешь делать одна в Рождество? Я все равно не оставил бы тебя одну.       И, будто ставя точку:       — И за такси я заплачу сам.       — Да пожалуйста, — я показала ему язык, уже мысленно перебирая гардероб и прикидывая, что надеть, чтобы выглядеть солидно в глазах его родителей. Я нервничала так, словно у нас через пару месяцев свадьба, ипотека и совместный кот. — А в Рождество я буду с родными. В России его отмечают седьмого января.       Он лишь пожал плечами, расплачиваясь с таксистом. Остаток пути мы болтали о всякой ерунде и строили планы на завтра, с обязательной оговоркой «если сможем подняться с кровати раньше полудня». Я рассказывала, как празднуют Рождество в России, но в его темных глазах проскальзывала какая-то грусть. Мне отчаянно хотелось стереть ее пальцем, как случайную пылинку.       В прихожей я скинула пальто и, оставив покупки нераспакованными, ушла на кухню.       — Я сделаю тебе кофе, пока ты не уснул прямо на пороге, — крикнула я, доставая турку и кофе и уже вовсю хозяйничая в чужой квартире. Впрочем, хозяин не возражал.       Роберт поставил елку посредине комнаты и обреченно уставился на нее. Мы все-таки слегка перестарались с размером.       — Знаешь, мысль о том, что скоро все закончится, не делает меня счастливым, — наконец сказал он. — Сколько у нас времени? Неделя? Меньше? — Англичанин вздохнул. — Со мной давно такого не было… А может, и никогда. Я забыл, как это — быть счастливым. А потом появилась ты — болтливая, непосредственная. И чувство наполненности жизни вернулось. И теперь я должен принять, что через неделю все это исчезнет.       Я не думала о расставании, просто жила моментом, но англичанин был прав. С каждой минутой мы приближались к разлуке. И теперь грусть накрыла и меня: не только он давно не был так счастлив, но и я тоже. Я отложила турку и присела рядом с ним, так же обреченно глядя на елку.       — Роб, я не испарюсь в воздухе. Петербург — всего три с половиной часа полета. У меня есть телефон, аська и электронная почта. — Я улыбнулась, находя его руку и сжимая ее. — А еще каникулы в феврале, я могла бы продлить визу. Мы что-нибудь придумаем. Прилетишь ко мне?       Слишком быстро. Слишком.       — Зовешь? — усмехнулся Роб.       — Да, с мамой познакомлю.       Пока варился кофе, Роберт все-таки поставил ель. Не зря же мы ее покупали. Как и предполагалось, это хвойное создание заняло половину комнаты. Я тихо смеялась, наблюдая за его безнадежными попытками установить ее ровно, елка явно считала, что знает лучше, как ей стоять.       Когда работа была закончена, Роберт отошел на несколько шагов и замер, разглядывая ёлку так внимательно, словно пытался понять, что именно в его жизни пошло не по плану и почему ему это неожиданно нравится.       — Минимализм — это явно не наше, — усмехнулась я, протягивая ему чашку кофе. — Ну что, будем наряжать?       Он согласно кивнул. Тут я целиком и полностью взяла инициативу в свои руки, командуя им, как прорабом на стройке, сама не понимая, что хочу. Я сама не имела ни малейшего понятия, чего хочу. Единственное, что было очевидно, Роберт стоял слишком близко. Настолько, что я чувствовала тепло его тела, даже не касаясь.       — Нет, слишком криво. — Подожди… Нет, вообще ужас. — Хотя… дай сюда. — Нет, стой. Верни. Я сказала верни.       Я, кажется, раз двадцать перевешивала проклятых гномов и уродливых собак. Они были странные, кривые и смотрели на нас с пустыми глазами, но это было всё, что мы нашли на распродаже, а переплачивать за «красивое» не хотелось. Роберт соглашался на весь этот цирк исключительно ради меня. Он молча держал игрушки, подавал крючки, иногда наклонялся так близко, что я на секунду забывала, зачем вообще тяну руку к ветке. Дело шло бы куда быстрее, если бы мы не останавливались каждые пару минут, то из-за случайного прикосновения, то из-за слишком долгого взгляда.       Один раз его пальцы задели мои запястья словно невзначай. Слишком медленно, чтобы быть случайностью. Я замерла. Он тоже. Никто не сказал ни слова, но воздух между нами стал плотным, тяжелым, как перед грозой.       Через сорок минут «напряженной работы», в которой самой напряженной частью были мы сами, посреди гостиной стояла полностью украшенная ёлка. Яркая, пышная, вызывающе нарядная.       — Остались фонарики, — улыбнулась я, в последний раз поправляя Санту и понимая, что мы идиоты. — Надо было начинать с них.       — Ты просто хотела помучить меня, — заметил Роберт низким голосом, в котором было больше удовольствия, чем упрёка.       Когда гирлянды заняли свои места, он повернулся ко мне, улыбаясь так, что у меня пересохло во рту.       — Ну, давай же…       Я посмотрела на него снизу вверх и почти прокричала, не скрывая восторга:       — One, two, three, herringbone burn! Раз, два, три, ёлочка, гори!       Англичанин включил гирлянду и выключил остальной свет. Комната утонула в красно-синем полумраке. Огоньки отражались в его глазах, делая взгляд темнее, глубже, опаснее.       — Это… правда красиво, — прошептала я и подошла ближе. Слишком близко, чтобы это можно было назвать просто объятием. — Совсем как в детстве.       Я обняла его, чувствуя, как его руки уверенно легли на мою талию, словно он давал мне возможность отступить. Я не отступила.       — Теперь у нас настоящее Рождество, — добавила я тише. — Спасибо тебе.       Роберт слегка приподнял меня, так что мои ноги на мгновение потеряли опору. Он наклонился к моему уху, и его дыхание скользнуло по коже, оставляя мурашки.       — В детстве у меня, знаешь ли, — прошептал он, — не висели мутанты на ёлке. — Его пальцы сжались чуть сильнее. — За это тебе придётся со мной расплатиться.       Я улыбнулась, нарочно не отводя взгляд.       — Можешь испортить момент…       — Нет, — хрипло ответил парень, почти касаясь губами моей кожи. — Момент как раз идеальный.       И в этой полутёмной комнате, среди огней и кривых гномов, было абсолютно ясно: дальше будет не про ёлку. И не про Рождество.       Роб прижал своими губами к моим, словно пробуя их на вкус, вырывая из моей груди протяжный стон, потом по очереди поцеловав верхнюю и нижнюю губу, углубил поцелуй, пока я дрожащими пальцами вцепилась в его футболку. Этот засранец улыбнулся, не выпуская меня из объятий. Как в тумане мы переместились на кресло, куда я его попросту толкнула, но он не сильно противился. Его пальцы расстёгивали пуговицы на моей блузке, постоянно путаясь и не слушаясь хозяина. Я нетерпеливо стащила блузу через голову, а потом и его рубашку вместе с футболкой.       Ещё несколько дней назад я и предположить не могла, что можно кого-то хотеть вот так вот — до дрожи в руках. Я хотела его настолько, что мой пульс стучал где-то в районе висков, а внизу живота завязали тугой узел, который развязать мог только он. Где-то в сознании сидело чувство, что англичанин приручал меня к себе, привязывал морским узлом, чтобы я уже не смогла уйти от него. И у него получалось, чёрт его дери! Он чувствовал моё тело так, словно мы были вместе не три дня, а три года. Боже, помоги мне выпутаться из его постели и начать мыслить здраво!       А потом из ниоткуда в голове появилась мысль, которая вернула меня с небес на землю. Я, оторвавшись от его губ, процедила:       — Роб, стой! Во сколько мы ужинаем у твоих родителей?       — В семь, — промычал он, целуя мою шею, в то время как руки бесстыдно скользили по телу.       Я застонала разочарованно:       — Чёрт, сейчас уже почти шесть, и если ты не остановишься, мы точно опоздаем…       — Это же не поезд, успеем… — прошептал англичанин, расстёгивая молнию на моих джинсах.       — Учти, я предупреждала, — прошептала я, вставая с его колен. По очереди снимая джинсы с трусиками, откинула волосы назад, дерзко взглянула на него. Куда только подевалось моё природное девичье стеснение? Ауч, у меня его не было! — Нравится? — хриплым голосом спросила я, Роберт только едва заметно кивнул, сверля меня голодным взглядом. Потом, не выдержав, схватив за ноги, притянул ближе к себе:       — Ты доиграешься, детка!       Я обхватила руками его лицо, заглядывая прямо в глаза, которые сейчас казались чёрными как ночь:       — Я тебя не боюсь, детка.       Англичанин усмехнулся, подхватывая меня руки и унося в сторону спальни…

***

      Позже мы лежали вдвоем обнаженные и запутанные в одеяле, смотря на свет фонарей из окна, понимая, что безнадежно опаздываем, но спешить никуда не хотелось, скорее отключится от остального мира. Черт, это было бы идеальное Рождество, если бы еда в постели появлялась сама собой.       — Может, никуда не пойдем… — мечтательно протянул Роберт, наматывая мой локон себе на палец.       — И будем всю ночь заниматься диким сексом в гостиной, пока твои родители не вызовут полицию и те не застанут нас тут в неприличном виде, — усмехнулась я, проведя рукой по его обнаженной груди. — Я не хочу в полицию, мы там недавно были.       — Ты права, но идея ничего.       — Как бы ни так! Ты сам организовал нам этот ужин, придется встать и очень быстро собраться, если мы не хотим опоздать еще больше, — засмеялась я, легко целуя его горячие губы. — Я не хочу произвести плохое впечатление на твоих родителей.       После совместного принятия душа мы еще добрых полчаса носились по квартире, изображая бурную деятельность. Роберт метался из комнаты в комнату в поисках чистой рубашки и хотя бы одной пары носков, которые были хотя бы из одной пары. Я же лихорадочно перебирала чемодан, пытаясь понять, что именно я собиралась надеть на семейный ужин с родителями.       Все это действо уверенно грозило тем, что мы выберемся из дома не раньше полуночи, и то, если повезет. Абсолютно все было не так. Либо слишком короткое, либо слишком простое, либо слишком «это вообще зачем ты это взяла?». Да и одежды с собой у меня минимум.       Роберт молча наблюдал за моими мытарствами, пока я дефилировала перед ним в нижнем белье, периодически замирая у зеркала с выражением человека, стоящего перед экзистенциальным выбором. В какой-то момент он, не выдержав, автоматически наклонился, вытащил что-то из моего чемодана и кинул мне:       — Надень это и пошли.       Я поймала вещь на лету и посмотрела на нее с подозрением. Зеленое платье. Я взяла его совершенно непонятно зачем, скорее на случай гипотетического «выхода в свет», которого могло и не быть. Видимо, вот он, этот самый выход. Ну что ж. Судьба, значит.       Наверное, ничего лучше у меня с собой все равно не было. К тому же зеленый мне действительно всегда шел. По крайней мере, я очень хотела в это верить. Я надела платье и покрутилась перед ним, оценивая результат и стараясь выглядеть уверенной, а не девушкой, которая вот-вот сбежит через окно.       — Что не так? — спросила я, ловя его слишком внимательный взгляд, и накинула сверху черный кардиган. — Мне переодеться?       — Нет, оставь, — Роберт остановил меня жестом. Он задержал взгляд чуть дольше, чем требовалось для приличия. — Просто представляю, как позже буду снимать его с тебя.       — Извращенец, — рассмеялась я, подходя ближе и поправляя воротник его рубашки, разглаживая несуществующие складки. — Я вообще-то не говорила, что позволю тебе это.       Хотя, если быть честной… Кому я лгу? Я собиралась позволить ему это и многое другое.       В такси я вдруг вспомнила, что уже давно не звонила маме, и совесть настойчиво напомнила о себе. Пришлось срочно отчитываться, что дочь жива, здорова и «все у нее хорошо». Мы минут пять болтали о погоде и планах на Новый год, которых у меня не было даже в проекте.       А потом мама передала «привет» Стасу, и у меня неприятно сжалось внутри. Я ведь ему так и не позвонила, и нам только предстоит неприятный разговор. Надо бы написать хотя бы смс и назначить встречу, но только не сегодня. Я не хочу провести праздник, думая о нем.       Я сама расплатилась с таксистом, решив, что тратить слишком много его денег будет уже откровенно невежливо. Роберт бросил на меня странный взгляд, но промолчал, а потом вышел первым и помог мне выбраться из машины у дома его родителей.       На часах было полвосьмого. Удивительно, но мы действительно собрались относительно быстро.       Родители Роберта жили в уютном двухэтажном таунхаусе с маленьким садом в Уолтемстоу, на востоке Лондона. Это был почти пригород — спокойный и немного старомодный район, где городские удобства соседствовали с тишиной и размеренной жизнью. Здесь не было ничего показного: аккуратные домики, палисадники, соседи, знающие друг друга в лицо. Дом напоминал коттедж родственников Гарри Поттера из фильма и казался очень уютным. При этом дорога от холостяцкой квартиры Роберта не занимала слишком много времени.       — Роб… — я вцепилась в его руку, ощущая, как меня накрывает волна паники. — Стукни меня, если я ляпну какую-нибудь глупость.       Он наклонился и оставил легкий поцелуй на моих губах, пытаясь меня успокоить:       — Ты им понравишься.       Я кивнула, но его руку не выпустила ровно до того момента, пока дверь не открылась.       — Роб, Ольга, мы уже заждались вас! — улыбнулась Катерина. — Вы вчера так быстро ушли…       Если б мы вчера не ушли, то через пару часов я бы уже уползла из этого клуба, а так отделалась легкой головной болью.       — Привет, — ответила я, принимая ее приветливые объятия.       Роберт легонько подтолкнул меня к входу, словно у меня все еще был шанс сбежать. Я переступила порог и огляделась. Не знаю, как я представляла жилище местных аборигенов, но в доме Кертов было неожиданно светло и очень уютно. Женская рука чувствовалась во всем: в мелочах, картинках, салфеточках. Я словно попала в какой-то английский ромком из 90-х.       Роберт помог мне снять пальто, повесил его на вешалку у входа и шепнул на ухо:       — Не бойся, тебя никто не съест.       Я не удержалась и толкнула его локтем.       — Перестань говорить глупости, — прошептала я в ответ.       В столовой миссис Керт и Катти накрывали на стол, а Керт-старший откупоривал бутылку вина. Когда мы вошли, женщина тут же подошла к нам и улыбнулась той самой теплой улыбкой, которая обезоруживала моментально.       Невысокая блондинка с темными глазами, которые достались обоим ее детям. На вид ей было не больше сорока пяти, выглядела миссис Керт удивительно молодой и свежей, от нее исходило ощущение уюта и спокойствия. Кажется, это будет не так страшно, как я себе представляла.       — Я уже начала волноваться, Роб, — сказала она, заключая сына в объятья.       Потом миссис Керт чуть отстранилась и внимательно посмотрела на меня тем самым особым материнским взглядом, в котором одновременно читались любопытство, оценка и попытка понять, что это вообще за девочка и надолго ли. Я машинально выпрямила спину и мысленно перебрала все свои возможные недостатки — от слишком яркой помады до сомнительного русского происхождения.       — Мама, это моя Ольга, — сказал Роберт.       В другой момент я бы возмутилась этому собственническому «моя», но в его устах это слово прозвучало мило и в совершенно другом оттенке, так, словно он и правда привел в дом любимую, поэтому, прильнув к нему, я внимательно взглянула на его лицо, которое сейчас было в состоянии покоя, может, англичанин слегка волновался, представляя родителям новую девушку, но никак это не показывал. Черт, Роберт ведь на самом деле в меня влюблен! Осознание этого факта стукнуло мне по голове совершенно неожиданно. Может, пока это и не глубокое чувство, но оно явно было. Я это почувствовала с какой-то пугающей ясностью, и от этого внутри стало одновременно тепло и тревожно.       — Добрый вечер. Счастливого Рождества, миссис Керт, — улыбнулась я, слегка смутившись, и протянула подарок, купленный еще вчера во время похода по магазинам с Катти.       — Спасибо, милая. Называй меня просто Кэрол, — сказала она и обняла меня, словно родную. Как будто мы были знакомы уже давно.       Я ожидала чего угодно — холодной дистанции, формальных улыбок в лучших английских традициях, вопросов с подвохом. Но точно не этого. На сердце сразу стало тепло и как-то спокойно.       — Мне очень приятно с вами познакомиться, Кэрол, — искренне сказала я, и это была чистая правда.       — Пойдем, а то мой сын бывает крайне невнимательным, — добавила женщина, уже утаскивая меня за собой.       Я вопросительно посмотрела на Роберта. Он едва заметно кивнул, мол, всё хорошо, дыши. Потом подошел к отцу. Они недолго о чем-то поговорили в стороне, переглядываясь и улыбаясь, а затем вдвоем направились к нам.       Керт-старший оказался высоким, худощавым мужчиной с русыми, уже тронутыми сединой волосами и светло-серыми внимательными глазами. Он был лет на десять старше жены и выглядел удивительно живо. Роберт и Катти явно пошли в отца — те же черты лица, та же осанка. От матери им достался разве что цвет глаз.       Я однозначно могла бы принять его за русского, даже зная, что он им являлся. В молодости мистер Керт, должно быть, был очень даже ничего. Возможно, даже красивей собственного сына.       — Она у тебя красавица, — сказал он сыну так просто и открыто, что я тут же пошла пунцовыми пятнами. Кажется, в этом доме комплименты раздают без ограничений. — Здравствуй, — добавил он по-русски, с совершенно диким, но трогательным акцентом, протягивая мне узкую ладонь. — Извини за мой русский.       — Всё отлично, — успела сказать я, улыбнувшись, но тут Кэрол уже взяла меня под руку.       — Не грузи девочку, Алекс.       И утащила меня обратно, подальше от мужской части семьи.       Мы болтали с ней и Катти о какой-то приятной ерунде: о погоде, о Лондоне, о том, что в России готовят на Рождество. В этот момент мне стало немного стыдно, потому что я вдруг поняла, что толком не знаю ответа на этот вопрос.       Если честно, в моей семье Рождество редко сопровождалось какими-то особыми блюдами. Обычно мы доедали то, что осталось после растянувшегося празднования Нового года, или шли к бабушке, где неизменно был ее фирменный цыпленок-табака. А за те два года, что мы жили со Стасом вдвоем, я вообще не готовила ничего по-настоящему праздничного. С кулинарией у меня были сложные, почти дипломатические отношения. Поэтому на праздники мы обычно просто шли к кому-нибудь в гости — это было проще и безопаснее.       Тем не менее, мне было удивительно комфортно в их шумном, живом, немного хаотичном, но очень дружном семействе. И я вдруг стала смотреть на Роберта иначе. В нем многое прояснилось, даже история с Анной.       Он был хорошим мальчиком из хорошей семьи. Из той самой, где принято любить, поддерживать и не бросать своих. Где иначе просто не умеют. И он действительно не знал, что бывает по-другому. Наверное, поэтому у него и не складывалось с шоу-бизнесом. Он просто не умел переступать через себя и свои принципы. Да и не нужно ему было.       Я поймала его взгляд и улыбнулась. Он тут же ответил мне тем же. И уютное, тихое счастье накрыло меня с головой.       Не только он влюбился в меня, но, кажется, я в него тоже. Это было главное и самое неловкое откровение этого вечера. Такое, от которого хочется одновременно улыбаться и срочно найти ближайший выход. Или хотя бы бокал вина.       Роберт подошёл ко мне и обнял за плечи так естественно, будто делал это всю жизнь. Я поймала себя на мысли, что даже не вздрогнула. Ни внутреннего сопротивления, ни привычного «на нас смотрят родители». Меня охватило странное спокойствие.       «Я не буду думать о будущем, — строго сказала я себе. — Ни о визах, ни о расстояниях, ни о том, что подобные истории обычно заканчиваются словами «давай останемся друзьями» Я буду наслаждаться моментом. Он не повторится, чтобы ни было потом».       — Хватит болтать, идём за стол, — позвал глава семейства тоном человека, не терпящего возражений.       Традиционная английская рождественская утка сегодня показалась мне вкуснее цыплёнка-табака. Да простит меня бабушка и весь наш род по материнской линии. Пряный аромат наполнил столовую, и мой желудок, не привыкший к столь основательным трапезам, радостно подал голос.       Я время от времени косилась на Роберта, сидящего справа от меня. Сейчас он был совершенно расслаблен и наслаждался общением с семьёй, которую не видел довольно давно, но при этом удивительным образом умудрялся не перетягивать внимание на себя. Наоборот, он постоянно вовлекал меня в беседу, подхватывал фразы, переводил взгляд, словно без слов говорил: «Ты здесь своя». Это было приятно.       Моя не слишком значимая персона то и дело становилась объектом обсуждения. Не каждый день их сын приводит в дом новую подругу. Тем более иностранку.       — Чем ты занимаешься в России, Ольга? — поинтересовался мистер Керт, разрезая утку на правах хозяина дома.       — Учусь в университете.       — И что ты изучаешь? — тут же подключилась Кэрол, накладывая мне картошку в тарелку.       — Английский и немецкий языки.       — Я тоже изучаю английский, — тут же вставила Катти, и мы ненадолго ушли в обсуждение различий между российским и британским образованием.       Катти спросила, не хотела бы я продолжить обучение в Англии. Я пожала плечами в многозначительном жесте, понимая, что подобные мысли уже приходили в голову полгода назад. Тогда, когда Стасу предложили стажировку в Лондоне.       Я училась в Петербурге, в престижном вузе, без всякой протекции родителей, которые, к слову, относились к моему поступлению на филфак с лёгким снобизмом. У меня была своя жизнь. Друзья. Работа. Кофе навынос по утрам с подружками перед лекциями и ощущение, что я всё делаю правильно. Я не смогла тогда всё это бросить ради парня, с которым прожила почти всю сознательную жизнь.       А смогу ли я бросить всё ради парня, которого знаю всего несколько дней? Подсознание уже рисовало таблицу с вариантами развития событий, но разум благоразумно её захлопнул.       — А чем занимаются твои родители? — как бы между делом спросила Кэрол. Тон был мягкий, но я прекрасно понимала: ей хотелось знать, кого именно привёл в дом её сын. Русская, иностранка — в любом случае подозрительно.       — Они художники, познакомились ещё в студенчестве, — невозмутимо продолжила я. — Папа преподаёт в университете и пишет картины, а у мамы небольшая галерея. Она организует выставки, творческие вечера… Мама тоже пишет, но больше для души.       — Не знаю, говорил ли Роберт, но мои родители русские, — вмешался мистер Керт, протягивая мне бокал вина.       — Спасибо, — автоматически ответила я, принимая его. — Моя мама тоже русская, а у отца польско-немецкие корни. Хотя родился он в СССР. Дед переехал в Ленинград в конце пятидесятых по партийной линии и до конца жизни оставался убеждённым коммунистом.       Александр рассмеялся.       — Потом, уже после развала страны, они с бабушкой вернулись в Польшу. Мы какое-то время жили в Восточном Берлине, ещё до объединения Германии, а затем снова вернулись в Ленинград. Страна, из которой мы уехали, исчезла. Всё изменилось. Было много хаоса и очень мало уверенности в будущем. Родители развелись, отец почти сразу эмигрировал в США. Я с братьями и мамой остались в новой России.       Я замолчала и вдруг поймала на себе внимательный взгляд Роберта, и за это я была ему особенно благодарна. Мы обменялись быстрыми улыбками. Тепло накрыло меня с головой, на душе было пугающе сладко.       Поймав себя на мысли, что мой рассказ получился каким-то слишком мрачным, я внутренне поморщилась. Странно, я ведь никогда не считала свою жизнь по-настоящему грустной. Скорее… неровной. Просто я слишком хорошо помнила девяностые — то время, когда действительно не было ничего. Ни денег, ни стабильной работы, ни прежней жизни, ни иллюзий. Вокруг разруха, серые подъезды, вечная тревога и ощущение, что завтра может не наступить вовсе.       Отец, впрочем, как-то выкручивался. Пристраивал свою «мазню», как он сам это называл, писал пошловатые картины на заказ для внезапно разбогатевших людей с плохим вкусом. Плюс его немного знали в Европе, иногда он читал какие-то лекции и участвовал в международных выставках, а мама оказалась совсем не у дел. Художники-мужчины в девяностые ещё могли быть «гениальными», художницы — уже нет.       — Вы общаетесь с отцом? — осторожно спросил мистер Керт.       Я кивнула, не вдаваясь в подробности. Эту тему я предпочитала не разворачивать, чтобы не углубляться в сложности наших отношений с отцом.       — Моя мать родилась под Москвой, — неожиданно продолжил он. — Её и младшую сестру угнали вместе с другими детьми в плен. Сестра заболела и умерла в лагере.       Я перестала жевать. В комнате вдруг стало тише.       — С моим отцом она познакомилась в лагере. Он родился под Самарой, ушел на фронт, попал в плен. Выжил чудом — кто-то сказал, что отец механик. Чинил фашистскую технику. Они никогда никому не рассказывали, как выжили. Они не знали, как вернуться на родину, и была ли у них вообще эта родина. Отца ждал лагерь в СССР за пособничество фашистской Германии, поэтому они уехали в Англию и сменили фамилию. Ему было двадцать пять, ей ещё нет семнадцати, — мистер Керт сделал паузу. — Они всю жизнь тосковали по России. Я английский выучил только в школе, но с возрастом стал забывать русский.       Он и правда перешел на русский, но, несмотря на акцент, произношение было более или менее правильным.       — После того как умерли родители, практики стало гораздо меньше. Наверное, стоило научить своих детей, чтобы разговаривать с ними.       Я искренне удивилась, услышав довольно беглую русскую речь, а не просто «здравствуй»:       — У вас хороший русский для того, кто никогда не жил в России и не имеет постоянной практики, точно не хуже моего английского, — я продолжала вести диалог на русском, стараясь, чтобы мистер Керт меня понял.       — Мама очень хотела, чтобы внуки тоже говорили по-русски, — он грустно пожал плечами. — Но не успела. Папа умер ещё раньше. Может быть, мне удастся научить русскому своих внуков.       «Ого», — подумала я.       Это прозвучало так, будто на меня только что аккуратно примерили на роль потенциальной невестки.       — У вас всё получится, — улыбнулась я. — А пока вы можете практиковаться со мной. — Я поймала себя на том, что наслаждаюсь разговором на родном языке. Это было неожиданно и очень приятно. — Почему бы вам не съездить в Россию? На родину ваших родителей. В Подмосковье, кстати, медведи по улицам не ходят.       Мистер Керт рассмеялся искренне, по-мальчишески.       — Я бы очень хотел. Может быть, однажды.       — Так ты ещё и по-немецки говоришь? — вмешалась Катерина, явно решив спасти разговор от окончательного ухода в историческую меланхолию.       — Да. По-русски, по-немецки, по-польски и по-английски почти свободно. Пыталась учить французский, но в голове получилась такая каша, что мы с ним мирно разошлись. Может, ещё вернусь к нему.       — Вау! — честно впечатлилась Катти. — Я как-то пыталась выучить испанский. Дальше десяти слов не продвинулась.       Я поймала себя на мысли, что сестра Роберта нравится мне всё больше.       — Языки всегда давались мне легче всего, — пожала я плечами. — В отличие от остального. Поэтому я и пошла на филологический, а не по стопам родителей.       Расспросы продолжались ещё с полчаса, пока Кэрол не усадила сына за старое пианино, стараниями Катти окончательно расстроенное. Роберт сыграл «What Child Is This?» три раза подряд, на бис, а потом сдался, хотя играл вполне прилично для человека, который, как и я, в музыке разбирался весьма условно.       Я тем временем снова углубилась в разговор с его отцом на русском. Он попросил поправлять его, если будет ошибаться, а Роберт в это время о чём-то тихо говорил с матерью. Вечер проходил удивительно спокойно и непринуждённо, словно я бывала в этом доме уже не раз. Все их семейство казалось чрезвычайно милым.       В голове родилась странная почти крамольная мысль: а ведь именно в таких домах и хочется задерживаться дольше, чем планировал.       — Почему бы вам не найти компанию по интересам, где вы могли бы практиковать язык? — предложила я. — Как сейчас со мной, например.       — Думаешь, мне стоит начать ходить в церковь? — улыбнулся мистер Керт, в который раз подливая мне вина в бокал с таким видом, будто выполнял важную миссию.       — Вы православный? — удивилась я, чуть пригубив сладкое вино. После вчерашнего алкоголя организм воспринимал спиртное с отвращением.       — Да. Мать крестила меня в православной церкви, но она никогда не была слишком религиозной, — мужчина пожал плечами. — Мы ходили в церковь только по большим праздникам. Пасха, Рождество… Детей тоже крестили в православной традиции.       В этот момент к нам подошёл Роберт и обнял меня за талию.       — О чём говорите? — поинтересовался он.       — О том, почему ты не знаешь русский, — невозмутимо ответил его отец. — Мне, знаешь ли, поговорить не с кем.       — Так научи меня, — засмеялся Роберт. — Обещаю быть примерным учеником.       — Что-то с трудом верится, — ответила я по-русски. — И почему ты не знаешь, что Рождество празднуют 7 января? Твой отец сказал, что тебя крестили в православной церкви.       Мы с его отцом рассмеялись, прекрасно поняв друг друга, а Роберт только развёл руками с выражением человека, которого только что несправедливо оклеветали.       Дальше Кэрол накормила нас каким-то совершенно неприлично вкусным десертом, и я вызвалась помочь убрать со стола. Мне почему-то очень хотелось быть полезной, возможно, из подсознательного желания доказать, что я не какая-то белоручка.       Мы с Кэрол немного поболтали на кухне. Она рассказала несколько забавных историй о Роберте — про его детство, странные увлечения и бесконечные метания. Я слушала, кивая, и оказалась права — Роберт был милым, немного потерянным, но очень домашним мальчиком.       Закончив с посудой, хозяйка дома решительно отправила меня в гостиную.       — Ты гостья, — сказала она тоном, не терпящим возражений. — Мы с Катти без тебя справимся, Ольга.       В гостиной отец и сын о чём-то негромко разговаривали. Мне не хотелось вклиниваться, поэтому я замерла на пороге и совершенно случайно подслушала часть их разговора.       — О чём думаешь, сын? — спросил мистер Керт.       — О разном, — задумчиво ответил Роберт.       — Хочешь, дам совет?       — Даже если я скажу «нет», ты всё равно его дашь, — рассмеялся Роберт и хлопнул отца по плечу.       — Маме редко нравятся твои девушки, — спокойно продолжил отец. — Хоть она тебе этого и не говорит. Но с твоей русской подружкой они нашли общий язык. Ольга милая девочка. Вежливая, образованная. Очевидно, что ты ей нравишься. И она тебе тоже. Это видно невооружённым глазом. Не упусти её. Второй раз тебе так может не повезти, хотя ты и сам это понимаешь.       Он посмотрел на сына внимательно:       — Перестань чудить и делать со своей жизнью то, что ты делал последнее время. И всё у тебя будет хорошо.       Ответить Роберт не успел в этот момент я решила, что подслушивать чужие разговоры дальше уже неприлично, и вошла в комнату, громко обозначив своё присутствие.       — Я, кажется, заблудилась между кухней и гостиной, — сказала я с самым невинным видом.       Роберт посмотрел на меня. В его взгляде читалось многое: смущение, благодарность, теплота… Я вдруг осознала, этот вечер изменил нас обоих.

***

      Домой мы добрались только к полуночи. Посиделки с его родителями затянулись, как это всегда бывает, когда никто никуда не торопится и внезапно выясняется, что время давно утратило свой привычный ход. В какой-то момент оно просто перестало существовать. Это было самое уютное Рождество в моей жизни, и от этого открытия внутри щемило почти до слёз.       В такси я выводила пальцем на запотевшем стекле какие-то причудливые узоры — бессмысленные спирали и линии, как будто пыталась нарисовать собственное спокойствие. Я облокотилась на плечо Роберта, а он одной рукой прижимал меня к себе, так, словно боялся, что я вдруг решу исчезнуть на ближайшем повороте.       Я посмотрела ему в глаза и тихо сказала:       — У тебя потрясающие родители. Нет, правда. Они чудесные.       — Ты им тоже понравилась, — улыбнулся парень. — Особенно папе. Он будто родственную душу нашёл.       — Всё возможно, — усмехнулась я. — Раньше я бы, наверное, удавилась от зависти. Я редко ходила в гости к друзьям с нормальными семьями. Хорошо, что мы встретились сейчас. Когда я уже научилась принимать своих родителей такими, какие они есть.       — Они давно развелись? — спросил Роберт, касаясь губами моих волос.       Вопрос был простым. И, что удивительно, больше не болезненным.       — Мне было восемь, когда отец окончательно ушёл. У него была любовница пару лет. Самая ирония в том, что мама их познакомила. Мы с той женщиной в хороших отношениях. В конце концов, я любила её сына. Но всё это, как оказалось, не имело никакого значения.       Я говорила спокойно, почти отстранённо, как будто пересказывала чужую биографию.       — Папа и Татьяна давно не живут вместе, хотя формально всё ещё женаты. Через год после рождения Божены, моей сестры, он уехал в Штаты и забрал ее с собой. А Татьяна не поехала. Сначала были причины. В России оставался её старший сын и мать. Потом все просто привыкли жить порознь. Жить с моим отцом сложно. Божене четырнадцать, она видит мать пару раз в год и почти не говорит по-русски, гораздо хуже твоего отца. Всё это… неправильно.       — А тебе он не предлагал жить с ним? — осторожно спросил Роберт.       — Когда я плохо себя вела, мама грозилась отправить меня к отцу. И это всегда работало, — усмехнулась я. — Он хороший отец. Даже несмотря на то, что мы двенадцать лет живём на разных континентах, он никогда про нас не забывал. Но папа любит всё контролировать. А это, чёрт побери, бесит! Поэтому я никогда не хотела жить с ним по-настоящему.       Роберт крепче прижал меня к себе и поцеловал в растрёпанные волосы, оставшуюся дорогу до дома мы молчали.       Когда такси подъехало к дому, Роберт быстро расплатился с водителем, опередив меня буквально на секунду, и потянул меня за руку наверх. На половине пути мы начали целоваться и расстегивать замерзшими пальцами пуговицы на пальто друг друга. Господь всемогущий, кто их только придумал?!       Пока Роб дрожащими пальцами пытался попасть ключом в замочную скважину, я отчаянно пыталась выровнять дыхание. Замок поддался не с первой попытки, и он, не выдержав, втянул меня внутрь, на ходу захлопнув дверь ногой.       Роберт подошел ко мне в плотную, проводя пальцами по пылающей щеке, в животе завязали тугой узел, голова напрочь отказывалась работать, уступая место инстинктам. Он помог мне снять пальто, а если быть честной, то просто кинул его на пол куда-то в сторону. Я скинула туфли и вывернувшись из его объятий, убежала в гостиную, поманив пальчиком за собой. Англичанин, разочаровано вздохнув, последовал за мной.       — Ты издеваешься? — послышалось его разочарованное бормотание.       Я включила гирлянду на ёлке, и комната погрузилась в разноцветный полумрак, будто мы действительно оказались в какой-то рождественской сказке.       Как в замедленной съёмке, Роберт подошёл ко мне, обнял за плечи, поцеловал в шею, спускаясь ниже. Кашемировый кардиган постигла судьба пальто, он исчез где-то на полу. Через несколько секунд к нему присоединились его рубашка и джемпер.       Он прижал меня к себе так, словно завтра могло не наступить или я могла исчезнуть. Его руки сжимали зелёный шёлк платья, которое теперь казалось совершенно лишним. От его прикосновений по телу пробегала нервная дрожь: от шеи до самого низа живота, где уже зарождалось тёплое, тянущее ожидание. Губы были горячими, чуть шершавыми, и каждый поцелуй оставлял след, который я чувствовала кожей ещё долго.       — Если ты сейчас не снимешь это чёртово платье, то я его просто порву, — сипло прошептал Роб, когда моё сознание уже почти полностью отключилось и остались только ощущения: его дыхание на ключицах, его пальцы на моей талии, его желание, которое передавалось мне через кожу.       — Оно обошлось мне неприлично дорого, чтобы ты обращался с ним так по-варварски.       Я отстранилась, отступила на несколько шагов назад, вновь пытаясь выровнять дыхание. В комнате горел только торшер, и его тёплый свет делал нас обоих мягче, уязвимее. Роберт стоял напротив, полуголый, с растрёпанными волосами, и смотрел на меня так, будто я была единственным, что имело значение в этом мире.       Медленно, глядя ему в глаза, сняла колготки. Сначала одну ногу, потом другую, чувствуя, как его взгляд скользит по моим бёдрам. Потом лёгким движением расстёгнула застёжку на спине и стащила платье через голову. Шёлк прошелестел по лицу, по груди, по животу и упал к ногам. Я уверенным жестом отбросила его в сторону, к кардигану. Теперь на мне были только маленькие чёрные трусики.       Терпение моего любовника лопнуло. Англичанин подхватил меня на руки, будто я ничего не весила, и понёс к дивану. По пути он целовал меня: в плечо, в шею, в уголок губ, одновременно пытаясь стащить с меня и с себя остатки одежды. Я чувствовала его возбуждение, прижатое к моему бедру через тонкую ткань трусов, и у меня внутри всё сжималось от нетерпения.       — Роб, стой! Притормози! — выдохнула я, когда он опустил меня на диван и навис сверху. Голос дрожал от того, как сильно я хотела его. — Сегодня нам больше некуда спешить.       Парень замер, опираясь на локти, и посмотрел на меня сверху вниз. В его глазах плескалось что-то тёмное и одновременно нежное. Он улыбнулся улыбкой, от которой у меня подкашивались колени даже сидя.       — Я весь твой, — сказал он мне в ухо.       Я взяла его лицо в ладони, провела большими пальцами по скулам, по губам. Потянулась вверх и поцеловала, вкладывая в этот поцелуй всё, что не могла сказать словами. Он ответил, и я почувствовала его язык, его дыхание, его руки, которые наконец-то без спешки начали исследовать моё тело.       Его руки нежно гладили мои бёдра, живот, грудь, а потом губы спустились ниже: шея, ключица, ложбинка между грудью. Когда Роберт взял сосок в рот сначала один, потом другой, я выгнулась, вцепившись пальцами в его волосы. Он покусывал, облизывал, дул на влажную кожу, и от каждого движения по телу разбегались мурашки, сходясь внизу живота в тугой узел.       — Роберт… — прошептала я, и это имя сейчас звучало иначе, чем всегда. — Ещё…       Он послушался. Опустился ещё ниже, целуя живот, впадину между бёдер, и, поймав мой взгляд, медленно стянул трусики зубами. Я вскрикнула от неожиданности и засмеялась, но смех тут же перешёл в протяжный стон, когда его язык коснулся меня там, где я хотела больше всего.       Роберт действовал спокойно и уверенно. Его движения были плавными, круговыми. Иногда он ускорялся, а затем почти останавливался. Я закусила губу, откинула голову на подлокотник и закрыла глаза. Весь мир исчез. Остались только его руки, сжимающие мои бёдра, его язык, его тихое дыхание между моих ног. Я чувствовала, как внутри нарастает неудержимая волна, и когда она накрыла, я кончила с тихим, разрытым стоном, вцепившись в его волосы и прижимая его к себе.       Мой любовник поднялся надо мной, улыбаясь, с блестящими от меня губами, которые облизнул.       — Ты вкусная и красивая, когда кончаешь, — сказал он.       Я не нашлась, что ответить, только покраснела до кончиков волос. Вместо этого я потянулась к его джинсам, расстёгнула пуговицу, молнию. Он помог мне стащить их вместе с боксерами, и его налитый член выпрыгнул наружу. Я обхватила его рукой, провела от основания до кончика, чувствуя, как он вздрагивает.       — Теперь моя очередь, — прошептала я, и он замер в ожидании.       Никогда раньше я делала ничего подобного и, по правде, растерялась от собственного заявления. Роберт заметил мое смущение:       — Ты не обязана…       — Я хочу.       Я села на пол, потянула его на себя, усаживая, как мне было удобней, и наклонилась. Взяла в рот головку и не почувствовала никакого отвращения, лишь слегка солоноватый вкус. Роберт застонал, откинув голову назад, и запустил пальцы в мои волосы, не направляя, а просто гладя, пока я двигалась вверх-вниз, облизывая, втягивая, дразня языком. Я слышала его частое дыхание, и это заводило меня сильнее, чем любые ласки.       — Хватит, — выдохнул англичанин, наконец, мягко отстраняя меня. — Иначе я кончу, и мы так и не сделаем главного.       Он снова навис надо мной, раздвинул мои ноги коленом, и я почувствовала, как головка упирается во вход.       — Смотри на меня, — попросил он, и я послушалась.       Роберт вошёл медленно, дюйм за дюймом, и я чувствовала каждую секунду этого проникновения, как он растягивает меня, наполняет, как его член скользит по влажным стенкам, пока не упирается в самое глубокое место. Я выдохнула, обхватив ногами его талию, и он начал двигаться.       Сначала плавно, почти лениво. Длинные, глубокие толчки, от которых у меня перехватывало дыхание. Я смотрела в его глаза, и в них читалось такое сосредоточенное, такое искреннее желание сделать мне хорошо, что у меня защипало в носу. Это был не просто секс. Это было что-то большее, будто мы разговаривали телами на языке, который не нуждается в словах.       — Быстрее, — прошептала я. — Пожалуйста.       Роберт ускорился. Ритм стал жёстче, глубже, и теперь каждый толчок сопровождался влажным звуком и скрипом дивана. Я вцепилась ему в спину, чувствуя, как мышцы ходят под кожей, как он напряжён, как старается сдерживаться, хотя я видела, что он уже на пределе.       — Я близко, — выдохнул он.       — Я тоже, — ответила я, и это была правда.       Он опустил руку между нашими телами и начал гладить мой клитор большим пальцем в такт толчкам. Этого оказалось достаточно. Волна накрыла меня с головой сильнее, чем в первый раз, и я кончила с громким, почти испуганным стоном, выгибаясь дугой и сжимая его внутри себя.       Англичанин кончил следом, сдавленно выдохнув моё имя, и я почувствовала, как горячие толчки наполняют меня изнутри, пульсируют, затихают. Несколько секунд он неподвижно лежал на мне, тяжело дыша, уткнувшись лицом в мою шею. Потом попытался перекатился на бок, но я не дала, и мы лежали так — мокрые, запыхавшиеся, счастливые.       В эту ночь мы не просто занимались сексом. Наверное, мы по-настоящему любили друг друга — узнавали, запоминали, чтобы потом вспоминать одинокими длинными вечерами. Каждое прикосновение, каждый вздох, каждое «я тебя хочу», сказанное телом, а не словами.       Я провела пальцами по его груди, чертя какие-то бессмысленные узоры. Он поцеловал меня в макушку.       Потом мы переместились в спальню. С каждым разом секс становился только лучше, когда казалось, что большего удовольствия уже нельзя получить. Теперь мы знали, где кому нравится, где замедлиться, где нажать чуть сильнее. Это было похоже на доучивание танца, который уже выучил наизусть. Он вошёл в меня сзади, когда я лежала на боку, и мы двигались в одном медленном, глубоком, почти сонном ритме. Я чувствовала его дыхание у себя на затылке, его руку, сжимающую мою грудь, его губы, целующие плечо.       Второй раз наступил тише, без криков, просто долгая, тягучая волна удовольствия, которая прокатилась от пальцев ног до макушки и оставила после себя полное, абсолютное удовлетворение.       Последнее, что я помнила в ту волшебную рождественскую ночь, как гладила его по волосам, уже проваливаясь в сон, и тихо пела бабушкину колыбельную на польском. Не понимаю, почему именно она сейчас пришла мне на ум.

Zasnij, kochane moje Sloneczko! Spadła na ziemie noc chusteczka. Zasnij, mój chłopak, moje serduszko. Połóż głowę na poduszce… Zasnij, wiaterek piosenki Ci spiewa. Ptaki zasnęły, zwierzatki i drzewa. Światłem gwiazdeczki mrugają na niebie. Zasnij, maluszku! Spij. Kocham Ciebie… (Засыпай, любимое моё солнце! Опустилась на землю ночка чудесная. Засыпай, мой мальчик, моё сердце. Опусти голову на подушку. Засыпай, ветер поёт тебе свои песни. Птицы заснули, животные и деревья. Звёзды зажгли мигающий свет в небе. Засыпай, малыш! Спи. Я люблю тебя.)