Солнцепёк

      — Гось, ну ты не хочешь, дай я пойду, а? Знаешь, как давно я на вечёрку не ходила?       Этому спору не было конца с тех пор, как Витя снова заявился к группе, одетый на сей раз в чистую, выглаженную рубаху, чтобы позвать девочек и, будто нехотя, всех остальных на традиционные субботние танцы. Только вот вмешиваться в эту ситуацию ни у кого не было желания. Тибо попытался сначала, но от него быстро отмахнулись. Потому что Надя почти сразу дала согласие, пока Игорь, очень этим недовольный, попытался как можно дружелюбнее отказаться за всех сразу, включая и крайне разочарованную Лекомцеву. И попробуй тут вступись за кого-нибудь. Оля только нервно поджимала губы, наблюдая за распалявшейся подругой, прекрасно понимая, в какую степь её могло занести. Лишь бы потом не жалела.       — Ну какие танцы? А завтра как ты у меня пойдёшь? Напляшешься, умаешься, — загибая пальцы, будто что-то просчитывая, Дятлов однозначно качал головой, и всем всё больше начинало казаться, что перед ними разыгрывалось соревнование по упрямству, — а мы потом ждать будем через каждые сто метров.       И всё же остальные, вытянувшись в струнку, тихо наблюдали. Только Юдин, нервно теребя пальцами пуговицу на ковбойке, изредка вздыхал, явно пытаясь что-то сказать, пока другие словно воды в рот набрали. Но Надя не молчала.       — Ну знаешь, — обиженно буркнула она, сцепив зубы и подняв подбородок, из-за чего на шее напряглись мышцы, а по щекам разлился досадливый румянец. Казалось, Игорь совсем ей не доверял, а, что ещё хуже, считал её этакой безрассудной барышней, слепо ищущей развлечений. — Я думала, что ты отличный руководитель. А оказывается, понять не можешь, что сил у меня предостаточно!       — И иди тогда на все четыре стороны, — раздражённо махнул он рукой. Спорить с Надей всегда было невыносимо. Даже ребята, пусть и не так трепетно, как девочки, но побаивались, когда руководитель выходил из себя. Потому что по шапке могло прилететь каждому, а ты попробуй потом снова пробиться к Дятлову в группу. Лекомцеву, казалось, это и не волновало. Заглядывать другим в рот в ожидании приказаний она не любила. И сейчас Игоря это совершенно не устраивало! Он буквально чувствовал, как от переполнявшего его недовольства горели уши, а жар, казалось, прочно и надолго засел в груди. — Посмотрим завтра, как ты поплетёшься. Только поблажек я давать не буду. Пеняй на себя!       Надя резко пожала плечами, прикусив себе язык, чтобы не сказать Игорю ещё чего-нибудь такого, что говорить совсем и не следовало. Мало того, что он был товарищем, так сейчас ещё и выполнял роль старшего. А значит, как минимум, мог требовать должного к себе уважения… Только вот подобный авторитаризм Надя всей душой отвергала.       Не решают же, в конце концов, руководители, чем заниматься всей остальной группе на привале, когда появляется свободная от простых походных событий минутка. А здесь чем не стоянка?       Перехватив наполненный непониманием взгляд Жени, Надя вспыхнула, ощутив всеобщее осуждение. Но только покрепче сжала кулаки, покачала головой и стремглав выскочила из пристроя на улицу. Её колотила нервная дрожь. Захотелось покрепче обхватить себя руками и сжаться в маленький комок, чтобы никто больше не смотрел с таким укором. Только вместо этого Лекомцева лишь прибавила шаг, почти не глядя под ноги и загребая в кеды дорожный песок.       — Ну и зачем?       Алейникова вздрогнула, когда Шунин вдруг заговорил, да ещё так непривычно серьёзно. Но и этого хватило, чтобы ребята вышли из оцепенения, не зная, правда, как сейчас лучше поступить.       Дятлов шумно вздохнул, тяжело усевшись на хлипенький стул, и, уперевшись локтем в колено, подпёр голову рукой. Глупее причины ссоры и не придумаешь. А ведь на одном из предпоходных сборов они с Надей точно также поспорили из-за какой-то ерунды, едва не разругавшись в пух и прах. Только вот Лекомцевой хватило выдержки промолчать, оставив последнее слово за разгорячённым Игорем. Она прекрасно знала, как трепетно тот относился к своей роли командира. А сейчас…       — А я говорил, не надо было девчонок брать, — хмыкнул Бартоломей, за что сразу получил парочку недобрых взглядов, но словно их и не заметил. — Голову ей напекло, вот и придуривается.       — Не говори ерунды, — строго одёрнула его Оля, выступая вперёд и готовясь защищаться до последнего. И защищать Надю, какое бы решение та ни приняла.       — Вы-то хоть не начинайте, — Игорь серьёзно посмотрел на обоих, потерев затылок, а потом как-то обречённо отмахнулся, словно у него закончились силы или же желание продолжать этот разговор.

***

      Когда через пару часов Дятлов, переступив через гордость, собственное эго и порог чьего-то нараспашку открытого дома, служившего для местных то ли домом культуры, то ли клубом, не обнаружил на танцах Надю, липкое и противное ощущение волнения всколыхнулось в груди, сменив ещё тлеющий костерок возмущения. Тибо, старательно вытягивавший шею, пытаясь разглядеть в толпе нужную макушку, натыкался только на любопытные взгляды новых знакомых, несколько озадаченных тем, что туристы явились так поздно, да ещё и с угрюмым настроением.       — Ты её видишь? — негромко спросил Игорь, но, заметив, как напряжённо взметнулись брови Коли, понял ответ и без слов.       Лекомцевой не было.       Она не танцевала вальс, не слушала задумчиво игру гармониста и даже не стояла где-нибудь в углу, с хитрой улыбкой наблюдая за ними.       Тибо вздрогнул, представив себе, какой скандал может случиться. А потому проворнее завертел головой, протискиваясь между щебетавшими о чём-то девичьем лирическом косами и кудрями, между пыхтящими махоркой галстуками и остроносыми туфлями.       — Надю видел? — бросив приличия, он дёрнул за плечо неожиданно оказавшегося рядом Витю, пытавшегося утащить в танец круглолицую девушку.       Стоило Вите отвлечься, как та немедленно скрылась за спинами других танцующих, отчего Колю вновь окатило волной чужого раздражения. Чудной выходил вечерок.       — С чего бы это? Вы ж сами сказали, что не придёте.       Безразличие медленно, но верно выводило из себя. Приложив усилие, чтобы не поддаться этому настроению, Тибо привычно усмехнулся, пряча в приподнятых уголках губ тревогу.       — Ну и будь здоров тогда, — хмыкнул он, потеряв интерес ко всяким там Витям. И пока Игорь пытался выяснить хоть что-то у других собравшихся, Коля в сотый раз пожалел, что просто молча смотрел за спором Дятлова и Лекомцевой. По крайней мере, отпускать Надю одну не следовало, пусть та как обычно встала в позу.

***

      У Рустема на душе было паршиво. День, так чудесно начавшийся, под вечер скатился в хаос недопонимания, которого в туристских группах быть просто не могло. Все, казалось, разом обособились, закрылись, и не стало той ниточки, которую гордо именовали в книжках командным духом. А ведь впереди поход, третья категория! Тут канатом надо обвязаться, да прицепить друга к себе покрепче, чтобы никакие нити не рвались из-за пары недальновидно брошенных в лицо фраз.       Подпинывая небольшой камень, Слободин медленно брёл по пустынным улицам, нарочно поворачивая в развилках между домами туда, откуда только пришёл. Такое хождение по кругу помогало сосредоточиться, да и могло продолжаться без конца, а возвращаться к ребятам пока не хотелось. Всем нужно было остыть.       Где-то вдалеке кричали птицы, совсем и не собираясь успокаиваться в густых сумерках. Солнце давно скрылось за гористым горизонтом, только последние лучи кое-где подсвечивали небо, хотя высоко над головой уже встала луна. Рустем шумно втянул воздух в легкие, задерживая дыхание и прислушиваясь к тому, как бешено колотилось в груди сердце. А потом запустил руки в широкие карманы, лишь коротко глянув на светящиеся стрелки на часах, чтобы понять, что потерять его пока не могли — прошло не так уж много времени с тех пор, как Гося и Коля отправились разрешать разногласия с Надей.       Рустик тихо хмыкнул себе под нос. Последние пару дней его мысли неизменно возвращались к Наде, привычно гордой, но отчего-то Слободину казалось, что ещё немного, буквально несколько километров пути, и тонкая складочка между её бровями разгладится, а на лице наконец появится тёплая улыбка. По-другому быть не могло, в этом Рустем не сомневался. Он не раз видел, как это происходило на туристских сборах, ПВД, да и просто когда Надя оставалась одна, больше не пытаясь казаться кем-то, кем никогда не была — гордячкой, для которой кроме нравственных правил никого и ничего не существовало.       Это подкупало. По крайней мере, стоило впервые увидеть её подёрнутые доброй грустью глаза, не заметившие того, что за ними кто-то так пристально наблюдал из-за куста, как в душе вспыхнула влюбленность. Не такая, как Колина — дружеская, чисто из любопытства, потому что уж Рустем знал без всяких сомнений, каким двум косичкам было отдано сердце шутника Тибо. Даже не как у Бартоломея, тоже гордеца и приверженца правил, глупо прячущего эмоции за колкостями. А простая, тёплая, как речная галька в жаркий летний денёк. И этот огонёк колыхался в мыслях Слободина уже не первый год, то затухая совсем, то разгораясь ярким пламенем.       — Глупо это всё, да?       Рустем вздрогнул, дёрнув плечом, и резко обернулся в сторону голоса. Пришлось прищуриться, чтобы хоть что-то рассмотреть. Около забора, среди густых кустистых ветвей явно стояла скамейка, потому как первым, что можно было заметить, оказались острые коленки, на одной из которых красовался яркий синяк.       Слободин подошёл ближе. Из темноты быстро блеснули двумя огоньками глаза, а потом Надя, скрытая листьями в самой глубине, выглянула Рустику навстречу, быстро и резко вытирая кулаком щёки.       — Ты чего сюда пришёл?       Он замер, не зная, что и ответить. Потоптался какое-то мгновение на месте, а потом решительно шагнул в эти самые кусты, царапая себе локти, как оказалось, шипами сладко пахнущей малины.       — Я сяду?       Лекомцева молча подвинулась, отвернув голову в сторону и шмыгнув носом.       — Надь…       — Знаю я, что веду себя глупо, — прозвучало глухо в ответ.       Рустем поморщился. В том, что Надя плакала, спрятавшись здесь, не было сомнений, хотя все и думали, что она, плюнув на всё, просто ушла на танцы. Из-за этого в горле засвербило. Это не Дятлов, который, позлившись полчаса, уже на трезвую голову решил, что в идее отдохнуть перед трудным маршрутом, пусть и таким методом, было не больше плохого, чем от простого лежания в сене. Нет, никуда, разумеется, Лекомцева не пошла. Уж кто, а Слободин, ещё пару минут назад рассуждавший о Надиной непроницаемой маске, что вот-вот должна была треснуть, мог бы и догадаться.       — Я совсем не это хотел сказать.       Она подняла на него глаза.       — Нет? Ну и что же тогда?       Рустем неопределенно пожал плечами, задрав подбородок и уткнувшись прямым взглядом в чернеющее небо. Действительно, что? Что-то до глупого глубокомысленное? Или, быть может, глубокомысленно глупое? Он не думал об этом, не ожидал даже наткнуться ни на Надины колени, ни на её вопрос, как и всегда бивший поддых своей прямолинейностью.       — Знаешь, когда была война, я часто прятался под кроватью. Даже по ночам, когда все уже засыпали, брал подушку и ложился на пол, забираясь в угол. Мне казалось, что так будет безопаснее. Ведь если ты спрятался от мира, то мир тебя и не видит, а значит, никто не тронет. Но ведь это не так. Прятаться под кроватью бессмысленно, понимаешь? — он шумно вздохнул, надеясь, что аллегория оказалась понятна. — Не прячься от нас. Мы твои друзья. Поможем, поймём, даже если с чем-то и не согласны.       Надя медленно кивнула, теперь уже с удивлением глядя на Слободина широко распахнутыми глазами. В них сквозило лёгкой тоской, недоверием, но Рустик счастлив был заметить всполохи благодарности. На его памяти это вообще был первый раз, когда они разговаривали о чём-то кроме туризма, оставшись один на один. Но Рустем всё равно считал себя Надиным другом, а не просто знакомым парнем из турсекции УПИ. Что думала по этому поводу она, он не знал.       — Хочешь? — резко заморгав, сбрасывая с себя покров задумчивости, Лекомцева протянула ему ладонь, вымазанную липким малиновым соком, который тонкой струйкой стекал ниже к локтю. Небольшая горсть переспелых ягод грозила вот-вот превратиться в бесформенную кучку, и Слободин, согласно качнув головой, позволил Наде перепачкать и собственную ладонь, замерев в покорном ожидании, пока она осторожно пересыпала малину ему в руку. — Спасибо тебе.       — За что?       — Я уже успела решить, что зря это всё. Поход этот. Мешаюсь только всем, да Игоря нервирую. Сидела и думала, что домой надо уезжать. Знаешь, как сильно тянет домой? — она мечтательно прикрыла глаза, и Рустика будто током ударило — вот оно, то самое, чего он ждал. — К маме, деду. Я ведь почти год их не видела.       — Почему? — ляпнул он, а потом вспомнил, как сам помогал заполнять документы на туристов. Наде до родной деревни было так же далеко, как от Ленинграда до Москвы, а времени и на каникулах всегда оставалось мало, чтобы просто куда-то съездить.       — Далеко. Да и денег на разъезды уходит много. Вот вернёмся, к ним поеду хотя бы на неделю.       — Хорошо, наверное, в деревне летом.       — Хорошо, — Лекомцева расплылась в улыбке. — Здесь примерно так же. Звёзды только ближе кажутся, потому что горы. А у нас леса, леса… И одна сплошная равнина. Я и гор-то в жизни ни разу не видела до того, как в институт поступила. А теперь всё, силком не оттащишь. Дед только ругается, что время впустую трачу. А так, — она пожала плечами и, склонившись вперёд, отчего косы упали на грудь, закачала перекрещенными ногами, — он, наверное, даже рад, что я не сижу одна.       — А отец? Погиб?       — Нет, живой вроде. Так говорят. Я его и не видела никогда. Соседи рассказывали, что приходил к нам один раз, только дед его и на порог не пустил.       Рустем нахмурился, поджав губы.       — Ты не думай, нам и втроём хорошо, — будто почувствовав произошедшее с ним изменение, заверила Надя. — А вообще, у меня столько родственников, что запутаться можно, кто кому какая вода на киселе. По всему Союзу раскидало.       Они опять замолчали. Теперь стало уж совсем темно и тихо, только в домах желтел свет. И луна пыталась серебрить землю лучами, но от её попыток тоже было мало толка.       Надя глубоко вздохнула и потёрла испачканные руки, прежде чем нащупать в кармане носовой платок, тут же ставший из светло-серого покрытым бордовыми пятнами. И, поколебавшись мгновение, протянула его Слободину.       — Не заляпайся.       Рустем слабо усмехнулся.       — А ведь раньше ты со мной просто так не разговаривала.       Надя удивлённо подняла брови, бросив на Слободина непонимающий взгляд. Он поспешил объясниться.       — Только «привет», «да», «нет», «привяжи верёвку», «скажи Тибо, чтобы он успокоился».       И Рустик тихо рассмеялся, вспомнив, почему ему была брошена последняя фраза. В тот предпоходный сбор пятьдесят седьмого года, когда определялись кандидаты в группу, от не в меру шебутного Коли, да и, чего греха таить, Юры Кривонищенко, страдали почти все. Приятные, тёплые воспоминания, сейчас казавшиеся такими далёкими.       Но Лекомцева лишь пристыженно опустила голову, закусив губу и исподлобья глянув на, как оказалось, уязвлённого её невниманием товарища.       — Ты прости меня, я знаю, что из меня так себе друг.       — Даже не думай. Ты хорошая.       Она залилась краской смущения и помотала головой.       — Нет, Рустем. Товарищ из меня и правда так себе. Я отчего-то всегда злюсь. Меня спросят, из-за чего, а я и не знаю. Природа такая, и всё тут.       — Неправда. Я же видел, что это не так. Мы все знаем.       — Ты это Игорю скажи. Он, поди, уже жалеет, что вообще меня взял.       — Брось, Игорь тоже всё понимает. Он даже поупрямее будет.       Прошло ещё полчаса, не меньше, когда подувший южный ветер, мягко холодя висок, зашуршал листвой. Рустик блаженно улыбнулся, ощутив тяжесть и тепло задремавшей Лекомцевой на своём плече.       Он не знал, сколько прошло времени, а потому снова лениво покосился на часы. И вдруг похолодел, вмиг встрепенувшись и вспомнив, что ещё до его затянувшейся прогулки Дятлов с Тибо уходили с вполне определенной целью — найти Надю. А времени было уже достаточно, чтобы их обоих потеряли.       Слободин сдержался, чтобы не подскочить на ноги слишком резко, но нервно огляделся по сторонам. Лекомцева, проснувшись, недоумённо уставилась на него, тут же почувствовав передавшуюся и ей тревогу.       — Пойдём-ка скорее, — больше не медля, Рустем схватил её за руку. В другой ситуации он точно бы не решился на такой отчаянный жест, но Надя не сопротивлялась, даже возмутиться не попыталась, а потому они чуть ли не бегом поспешили к месту стоянки, пока Слободин, тяжело дыша, на ходу объяснял, что же всё-таки случилось.       Если бы не возникшее в груди волнение, она бы рассмеялась. Точно уж, Криво ещё пожалеет, что у него не получилось вырваться с работы. Потому как впечатлений от похода уже сейчас было так много, что можно было заполнить не одну страницу дневника. Только как всё это уместить на бумаге?       Надину руку Рустем не отпускал. Всё тянул её за собой, ловко подхватывая, когда Лекомцева спотыкалась в темноте, да постоянно оглядывался. То ли проверял, что Надя за ним поспевала, то ли тем самым пытался поторапливать. Только это мало помогало — она, как и прежде, загребала кедами придорожный песок, чувствуя маленькие острые песчинки, впивающиеся в пальцы и пятки сквозь носки, пыталась трясти ногами, чтобы избавиться от этих неприятных ощущений, да постоянно глядела на землю, опасаясь оступиться о какую-нибудь яму. Был бы хоть один фонарик… Но Слободин, будто чувствуя все кочки и ухабы, старался их обходить, то и дело кивая, куда лучше не ступать.       Они оба теперь тяжело дышали, хватая ртом воздух. Надя чувствовала, как, несмотря на вечернюю прохладу, волосы липли к влажной после дремоты шее. Казалось, ещё немного, и Рустем с быстрого шага перейдёт на бег. Тогда уж за ним будет не поспеть. Недаром он постоянно наворачивал круги, едва только появлялась возможность устроить небольшой кросс.       Но наконец послышались знакомые голоса, улица перестала быть совсем пустынной и чужой, а рыщущие огни фонариков стали приближаться. Лекомцева облегчённо выдохнула.       — Ох и влетит вам!       Притормозив на повороте, они едва не столкнулись нос к носу с Лёшей, тянувшим папиросный дым. Тот хмыкнул, глядя на растрёпанных товарищей, и гаркнул куда-то в кусты:       — Нашлась пропажа.       Через мгновение показалось покрасневшее и вспотевшее лицо Бартоломея. Сначала он вскинул руку, высвечивая фонарём зажмурившихся друзей, потом недовольно покосился на их сцепленные перепачканные пальцы и, набрав было воздуха в грудь, собрался высказать всё, что думает о такой безалаберности, но только покачал головой. Глупо было учить ответственности завхоза, едва ли не идеального во всех отношениях комсомольца, и Надю, для которой слова Пети никогда не были непререкаемым авторитетом.       И всё же она, пусть и помедлив немного, прямо взглянула ему в глаза, будто признавая правоту так и невысказанных упрёков.       — Простите, я виновата.       — Виновата, — фыркнул в ответ Бартоломей, сложив руки на груди и кивнув Будрину, чтобы тот предупредил остальных, что поиски можно заканчивать. — Мы уж всякого успели напридумывать, а вы тут за ручки держитесь да физкультминутку устраиваете.       — Петь…       — Что «Петь»? Рустик, мы даже по домам пошли узнавать, куда вы деться могли. А вы!       — Я уже понял, давай без нравоучений, — Надя удивлённо покосилась на начавшегося раздражаться Слободина, который, будто пряча её от недовольства Бартоломея, вышел вперёд, закрывая своей спиной. — Я Игорю сам всё объясню.       И впрямь объяснил. Ругался Игорь недолго, а главное — тихо. Пока остальные ложились спать, стараясь прислушаться к тому, что было произнесено в той беседе, Надя неоднократно просила у Дятлова прощения, но, кажется, вовсе не жалела о том, что всё закончилось именно так. По крайней мере, теперь возможных ссор или недопониманий можно было избежать, просто оглянувшись на эту ситуацию. Дятлов в ответ только кивал.       — Всё. Ничего не хочу больше знать. Всем спать. Завтра рано встаём, — заметив в дверях выглянувшего Тибо, Игорь махнул в его сторону зажатой между пальцами папиросой, и Коля послушно скрылся. — Да без разговоров, а то больно шустрые у нас тут… Заболтают.       И всё же, улёгшись рядом с притворявшейся спящей Олей, Надя не смогла избежать любопытных расспросов.