17
11 октября 2021 г., 02:54
Освальд знал, что это могло сломить его. Должен был знать. Застывшие, заледеневшие трупы не были ни разделаны, ни вычищены, как это делают на обычных бойнях — друзья Освальда в отношении человечества были всеядны и непривередливы, как падальщики — крысы, грифы, акулы, африканские пестрые псы… так жалко и глупо привязанные к людям через смерть. Джим чувствовал, как масштаб демонстрируемого ему ужаса подрывает в очередной раз все хрупкие опоры, какие он находил внутри, чтобы продолжать. Ему не надо было оглядываться на своего спутника, чтобы понять, что они пришли сюда не случайно — через этот вход, через это хранилище, хотя наверх вел десяток других путей.
— Разве вы не предпочитаете свежее мясо? — спросил Джим, скрывая то впечатление, которое произвело на него это место — и тут же почувствовал, как взгляд твари, идущей с ним, легко проникает за его защитную маску, что прятаться бесполезно, и поднес кулак к лицу, кусая костяшки пальцев.
— Как ты заметил, его не всегда легко достать, — с убийственной нейтральностью произнесло чудовище, идущее рядом. Пока Джим переживал раздвоение мира, очередное, Освальд никогда его ни к чему не подталкивал, вдруг понял Джим.
— Похоже, мое место именно здесь, — безжизненно бросил он Кобблпоту, оглянувшись через плечо. Колени у него подогнулись. От холода ломило кости. Остаться здесь — единственное искупление… мир кружился перед глазами блеклыми снеговыми пятнами. Он обнаружил вдруг, что сидит на полу, и кто-то цепко впился ему в плечи, побуждая идти, и единственная кроме него жизнь в этом снеговом царстве что-то шепчет ему в ухо — совсем не так, как только что, не надменно, не рисуясь, а невыносимо напуганно, и встряхивает его, пытаясь отчаянно вернуть в реальность. Волей-неволей он вслушался в торопливые, лихорадочно врывающиеся в мозг слова.
— Джим, Джим, Джим, Джим, — бормотал Освальд, словно многократное повторение имени могло удержать его, как Эвридику, в мире живых. — Люди умирают, Джим. Это неизбежность. Люди всегда умирают. Минуты, или часы, или дни… Всегда мало, всегда. Никогда не хватает. Джим. Никогда не хватит. Не здесь. Ты все равно никого не спасешь, Джим, ты никого не спасешь, никого не удержать, никого. Час или день, неделя или год. Не надо оставаться, нет.
Рядом с ним опустились на колени, ледяные пальцы стиснули его ладони, и сдавшийся, сдавший все голос произнес — это было жутко, прозвучало жутко даже сейчас:
— Скажи мне, чего ты хочешь. Я сделаю так, как ты хочешь, Джим.
Опомнившись, он смотрел на Освальда, вполне понимая, что тот не станет сейчас сопротивляться расправе. Какое-то временное равновесие все равно должно было рано или поздно соскользнуть в ту или другую сторону. Он ничего не мог придумать — придумывать было нечего. Протянув руку, Джим провел кончиками пальцев по закрытым навстречу прикосновению глазам темной твари, по льду, склеившему ресницы. Потом встал и оглянулся назад, чтобы запомнить увиденное, не жалея себя, и потянул Освальда к входным створкам. В четыре руки они прокрутили отпирающий винт.
— Ты не можешь сделать так, как я хочу.
***
Мелодия плыла и плыла, освещая ратушу прозрачным и призрачным светом, струилась невесомой шелковой лентой, а бургомистр визжал и визжал, глядя на свои руки, на глазах скрючивающиеся и лишающиеся подкожного жира — а следом точно так же закричал брат Леонцио, и один из казначеев, и тот солдат, который привел тогда Элению, и владелец лавки пряностей, донесший на своего друга, казненного вчера на площади. «Этого не может быть, не может быть!» — вопил, повторяя, бургомистр, булькая что-то вдобавок о темном волшебстве и призывая стражу, но его пышный камзол обвисал на глазах, и голос становился все тоньше и пронзительней, и все сильнее напоминал крысиный писк, пока на полу не осталась только кучка расшитых золотом одеяний, из которых панически метнулась к выходу серая тень, а следом откуда-то присоединилась еще одна, и еще, но ни Ромуальд, ни Эления не видели этого — они смотрели только друг на друга, не отрывая глаз, как погибающие смотрят, не в силах оторвать взгляда от заходящего в темноту солнца. Они даже не заметили, что кровь перестала капать с металлического браслета, охватившего запястье девушки — и только когда мелодия смолкла, Ромуальд неуверенно обернулся к подошедшему к ним Крысолову. Тот держал к руке мешочек с золотом, виденным ими ранее возле сундука, принесенного казначеем. — Вот все и закончилось, — дружелюбно произнес он, переворачивая мешочек, монеты из которого посыпались на пол звонкой золотой рекой. — Гамельн — богатый город, не так ли? — он слегка усмехнулся, прокрутив в пальцах флейту жестом заправского уличного фокусника, негромко, словно для самого себя, возвращая историю в ее начало: — Славится Гамельн своими мельницами, дарующими стране хлеб и жизнь, славится своей красотой и уютом, изящными мостами, стройными башнями, парящими над ландшафтом соборами, гордо возносящими к небесам золотые шпили, колоколами и фонтанами, сладкими кондитерскими лавками, дорого и искусно украшенными домами, — произнося все это, он медленно шел к выходу, и уже где-то далеко, откуда-то совсем издали, как из сна, услышали они его удаляющийся голос: — но более всего славен Гамельн радушным гостеприимством его жителей, готовых принять, накормить и обогреть каждого случайного путника, повстречавшего этот чудесный город на своем пути…***
— Джимбо, — сказал Харви так выразительно, что других слов, в общем, могло и не понадобиться. Но Гордон был намерен проявить упрямство, и тот вынужден был продолжить. — Ты не можешь не знать, чем это все обернется. — Чем? — достало хладнокровия равнодушно спросить у Джима. Как будто не он в тысячный раз за последние дни перебирал десятки аргументов за и против. Не он обдумывал, на что это будет похоже — на резервацию, ага, и непременно найдется кто-то, кто пожелает развязать конфликт, полезет туда с хрен знает какими идеями, от охоты до бизнеса, и так они и будут добывать себе пропитание, за счет идиотов, а потом все опять проникнет одно в другое, в какой-нибудь непредвиденной конфигурации. Но Готэм был тонкой стеклянной пленкой над управляющимся с самим собой хаосом, и он просто добавлял в него еще один элемент безумия, переварить который у города нашелся бы способ. — Единственное, что изменится — они получат права. И мы не сможем использовать эти штуки. — Буллок кивнул на свою железку. — Ты правда думаешь, что они будут сидеть в Нерроуз? Правда думаешь, что это устроит твоего друга? Или что эти долбоебы во главе со Стрейнджем найдут-таки научное решение проблемы? Ты собираешься поселить волков и овец в одном сарае, Джим. — Я собираюсь прекратить убийства. То, что мы делаем сейчас, нас к этому ни с одной стороны не приближает. Я собираюсь загнать все это… средневековье в рамки цивилизации. И Освальд может в этом нам помочь. Если уж говорить о той стороне, с ней будет меньше проблем, чем с нашей. — О, вот в это я охотно верю. Тебе понадобилась бы целая армия пропагандистов, чтобы убедить эту кучку мелких зажравшихся дерьмоедов. — Харви в приветственном жесте поднял руку, увидев кого-то из только что им охарактеризованных лиц. — Но к счастью, этого не потребуется. Нужно будет только убедить тех, кто наверху. — Владельцев корпораций? — И наших закулисных правителей. Убеди Фальконе, убеди тех, кто поставил мэра — и ты получишь свое оригинальное премирие. Приведи им доказательства того, что это будет им выгодно. Что до народного гласа… я знаю пару журналистов, которые уцепятся за эту идею и настрочат тебе горы статеек для взбаламучивания мозгов. Джимбо, ты правда думал, что я против? Я четырьмя руками за.
