Готэм, Гамельн. Создания снега, создания тьмы

      Сирены утопили — «утопили», как и сирен, разумеется, следовало понимать метафорически — Джека в его собственной квартире — пока в пакет загружали то, что от него осталось, Буллок набирал номер Джима, который некоторое время просто не мог, никакими силами и воображением, поверить в случившееся: Джек? Чтобы Джек попался на… Это не было сложно. Им это не было сложно. Не сложнее, чем с тобой. Осознание ползло по хребту, и, казалось, не поздно было еще все отмотать обратно, не препятствуя истреблению, которое должно было начаться тут не позднее чем через… сколько разъяренным коллегам сюда добираться от джекова пристанища? И скольких еще оповестят и они пожелают присоединиться? Освальд кинул в его сторону взгляд, полный печали.       — Сделаем вид, что ты мой заложник, — предложил он. — Наручники, Джеймс, — он протянул ладонь. Джим кивнул, испытав приступ секундного колебания и вместе с тем запаздывающий, резко ускоряя сердцебиение, удар адреналина, когда Освальд застегнул на его запястьях браслеты, врученные ему Джимом вместе с пистолетом — и первым шагнул в коридор, к счастью, оказавшийся пустым. Было не слишком удобно открывать камеры скованными руками, и он испытывал идиотское желание показать фак в сторону системы видеонаблюдения, чтобы испортить свою жизнь раз и навсегда, и заодно проверить, нужен ли он Освальду исключительно в качестве прикрытия в полиции, но он справился с этим детским желанием. Они почти успевали. Выбежав из черного хода, все кинулись врассыпную к автомобилям. Бегство под какофонию сработавших сигнализаций и бьющихся стекол завершилось, когда они обогнули здание, чтобы найти припаркованный форд Джима, и нырнули в салон. Вовремя — к зданию подъезжали полицейские машины, а внутри, перекрывая звуки сигнализаций, взвыл местный сигнал тревоги.

***

      …Было в этом что-то от нездорового сюрреализма, думалось Джиму, пока они, бросив машину, петляли в лабиринтах полупустого здания: лестничные темные ниши, включавшийся кое-где, реагируя на движение, дребезжаще моргающий свет, пустынное эхо, выдающее и множащее любой из неосторожных звуков — и его дрожащая смерть, в какой-то из полукомнат внезапно положившая ладонь ему на губы, символически перекрывая дыхание и готовый сорваться вопрос — пальцы дотронулись и соскользнули, едва Джим подался навстречу, в следующий миг замерев — теперь он тоже расслышал шаги — и он упустил странное ощущение пахнущей травой невесомой ладони, словно его лицо было водой, которую пытались зачерпнуть в горсть. Некоторое время они стояли, пережидая, боясь шевельнуться — Освальд вжался в него, полуотвернувшись, и исхудавшее плечо неудобно врезалось в джимову ключицу, а торчащие перья волос щекотали шею — но вместо разгрызенного горла Джека, которое следовало бы представить, воображение достраивало ассоциацию с колкой сухой травой, летним зноем, стрекотом кузнечиков, безмятежностью, расплавляющим дорожную пыль и сердце ветром.       Моргнув, Джим почувствовал, как близко скользнуло чужое лицо — так, что на миг дыханием коснулось горла — и как напряглись сухожилия твари под сияющей кожей — и тотчас Освальд сделал шаг назад, отступая, потянул его за собой вправо — оказывается, там была дверь, в которую они благополучно проскользнули. Освальд бесшумно прикрыл ее изнутри, и только тогда они перевели дыхание, все еще стоя слишком близко друг к другу — так, что наклони оба головы, непременно стукнулись бы лбами. Джим, уже потрясенный чем-то, чего он не мог бы объяснить, наконец поднял скованные руки и ткнул ими под нос своему спутнику, но Освальд только замкнуто и высокомерно фыркнул в ответ на этот очевидный намек. Рот растянулся в полуулыбке, глаза блеснули веселым наслаждением. Все еще соблюдая осторожность беззвучия, он выразительно помотал головой, насмешливо наблюдая за Джимом. Несмотря на внешнюю невинность и теплоту насмешки, у Джима прошел холодок по спине: четкое ощущение, что исподтишка за ним наблюдает существо, способное в любой миг преобразиться в создание из алмазной пыли, лишенное человеческих свойств, не отпускало.       Нечто подобное, он вспомнил, он встречал только… память живо подсунула картину — подросток, склоняющийся над ребенком, чтобы вручить тому пушистую игрушку с кнопкой в животе, а через минуту оглушающее безмолвие взрыва, отключившего слух. И тут же он понял всю нелепость и темную ошибочность сравнения — у него были развязаны глаза и слишком долго развязаны руки, он не был ни невинен, ни обманут, и обманут, в общем-то, не был никто. От нелепостей внешнего мира несло ужасом на грани унизительнейшего из отвращений, в то время как от Освальда отчетливо веяло привкусом мифологических чудес, разворачивающихся, как темные знамена, над погруженным в туман городом. Где-то между автоматными очередями дня нашествия и осмысленно сияющим навстречу ему сейчас взглядом хранилось место, откуда рыбак закидывал блесну. Освальд между тем подал ему знак идти следом, лавируя в полутьме между нагромождением коробок, ящиков и сеток.       — Ты хотел узнать, как мы пришли, — пояснил он, оборачиваясь через плечо. Наклонившись, он отбросил несколько довольно тяжелых ящиков и отодвинул ногой какие-то металлические рейки и огрызки арматуры с кусками бетона, грудой сваленные в углу. Под всем этим хламом обнаружился люк, похожий на канализационный, но раза в полтора больше по диаметру. Освальд приподнял его за утопленную в металл рукоятку, предварительно обмотав ладонь платком, сдвинув вбок почти наполовину. В темноту уходила лестница — такая же старая и покрытая ржавчиной, и Джим подумал, что наличие перчаток в костюме Кобблпота, пожалуй, не просто модный аксессуар, а нечто то и дело пригождающееся практически — шла ли речь о турникетах, оградах, хромированных поручнях или вот о таком спуске.       — Нам туда? — Джим осторожно заглянул вниз, но все поглощала темнота, и даже лестница просматривалась едва ли на пару метров. — Нужен фонарь.       — У меня отличное зрение, — хмыкнул Освальд, и у Джима не в первый раз за эти дни мелькнуло ощущение сродни тому, что мог бы испытывать водолаз на морском дне, зная о близком присутствии акулы, плавающей вокруг в мутной, едва позволяющей различить силуэт чудовища воде, иногда задеваемый ее плавником. Впрочем, другого пути из центра города для его прирученной в кавычках твари все равно не было.       Спускаясь в неизвестность — глубокое дно воздуха — он на какой-то миг погрузился в приступ иррационального страха перед темнотой, подавив его усилием воли. Освальд легко скользнул следом, позаботившись, чтобы на люк сверху упала пара ящиков, скрывая следы. Уже в полной тьме Джим нащупал ногой дно тоннеля — сухое и твердое, вопреки рисующимся в воображении картинам. Это не были канализационные шахты — скорее, какие-то заброшенные ответвления существовавшего некогда метро. Холодный и острый смешок, коснувшись слуха, отразился от стен, невидимых во мраке, словно от стен ущелья. Джим дернулся, почувствовав на горле едва уловимое касание, проведенное, словно надрез над сонной артерией — так играют с пойманной жертвой не крысы, но кошки. Для человеческого зрения темнота была полной, воздух застыл в подобии штиля, и Джим напрасно ждал, что глаза, привыкнув, начнут различать хотя бы самые смутные тени. Пальцы Кобблпота легко легли на его запястье, но Джим вывернулся, в свою очередь, крепко схватив его за руку, возвращая хотя бы иллюзию контроля и давая выход раздражению. Ответом был еще один смешок, в котором ему почудилось снисхождение. Потом они занялись делом: шли.