Неужели Бог настолько не любит нас, Ликс?

Блондин опрокидывает голову назад, когда солнце снова решается выйти из-за потускневшего облака. Капли одна за одной опускаются на и так мокрый после утреннего дождя асфальт, отбивая ритм, который, кажется, написали сами небеса. Или может там где-то выше есть еще что-то? Хёнджин толкает высокие двери церкви, открывая вид на потускневшие от сырости позолоченные детали, которыми этот небольшой зал напрочь забит. Его шаги в полной тишине отбиваются от стен и раздаются в ушах парня громкими ударами, пока тот озадаченно осматривает все вокруг. Не сказать, что он не был в церкви, но, с тех пор как умерла его бабушка, Хёнджин впервые решился прийти сюда сам. Если бы не недавние события, он вряд ли бы приехал в такую глушь, вряд ли вспомнил бы об этой маленькой церквушке, куда его водили в детстве. Парень опасливо оглядывается назад перед тем как упасть коленями на мраморный пол и сложить руки вместе в молящем жесте. Его взгляд устремлен на небольшую икону позади позолоченного креста, что стоит на невысоком возвышении, брови сдвинуты до переносицы, а губы мелко дрожат, когда он проговаривает старую молитву, которой научила его бабушка, когда парень только научился говорить. И, как только заканчивает, снова поднимает взгляд на икону, на которой одинокий мужчина в белом одеянии среди таких же потускневших облаков, какие Хёнджин видел сегодня в небе, добродушно улыбается каждому пришедшему сюда, будто и вовсе не способен на плохие дела, но парень знает другую сторону — он прочувствовал ту, не такую и добрую сторону на себе и теперь смело может сказать, что не пожелает этого даже самому заклятому врагу. Вот только чем блондин заслужил такое? Как он провинился и может ли он что-то изменить? Вряд ли. Сколько бы Хёнджин не молился, тот, кто выше облаков, никогда не слышал его. Может он не был так искренен, а может кричал не так громко, чтобы его услышали даже там — блондин никогда не узнает правду. Но сегодня он пришел не просить за себя, не жалеть о содеянном и не ждать прощения — Хёнджин пришел за шансом на жизнь для другого человека, которым дорожит больше всего, ради которого готов отдать всё, если только божество захочет этого. — Тебе нравится справедливость, — парень лихорадочно сжимает кулаки, не отрывая взгляда от иконы. — Ты забираешь одно и даешь другое, верно? Хван наконец-то вспоминает ради чего пришел сюда, хватаясь за лямки рюкзака на его плечах и спускает их вниз, расстегивает молнию и достает стопку бумаг. Он дорожил ими столько лет и теперь так опрометчиво поступает, пренебрегая своими желаниями, чтобы получить совсем другое, ценнее этих исписанных листов, которые давно надо было сжечь. — Забери у меня все, — он небрежно бросает пожелтевшие листы перед собой, от чего они разлетаются в разные стороны, застилая грязный пол тысячами слов о любви, страдании и несбывшихся мечтах. — Все, — судорожно повторяет Хёнджин опуская руки на пол, в поисках твердой поверхности. С глаз по щекам скатываются одинокие капли, отчего дышать становится труднее. — Я отдам тебе все, — беспорядочно шепчет блондин, не решаясь поднять голову вверх, чтобы в очередной раз взглянуть в лицо божеству. — Я с радостью отдам тебе все, — парень громко всхлипывает, затыкая себе рот тыльной стороной ладони. — Только прошу, спаси его, — Хван все же поднимает взгляд на икону и застывает в безмолвной истерике, потому что перед глазами возникают моменты трёхлетней давности, когда его глаза ещё были широко раскрыты, а на губах играла шаловливая улыбка. Он знал, что красив и целенаправленно пользовался этим, когда выпрашивал у Хёнджина очередную порцию любимого мятного мороженного. И пусть расколется небо, пусть разойдется земля, если в очередной раз божество не услышит его просьбу. Если выше облаков думают, что он сдастся, то пусть начинают готовиться к войне. Хван будет кричать громко, будет стучаться во все двери, если это поможет спасти его. Он почти объявил войну самому Богу и, если его не услышат и в этот раз, он обещает разрушить Рай, скинуть на землю всех ангелов и растоптать их в грязи, оторвать им крылья и заставить страдать так же сильно, как страдает сейчас сам. Хёнджин, качаясь, аккуратно поднимается на ноги, стряхивает грязь с колен, кидает последний раз взгляд на икону и, расправив плечи, выходит с церкви. На улице уже совсем потемнело, температура понизилась, а скверный ветер так и стремился залезть под воротник его сорочки. Хван остановился за несколько метров от ворот, приседая на корточки и упираясь ладонями в ближайшую деревянную лавочку. В глазах внезапно потемнело. Подступившая рвота так и рвалась наружу, скручивая все внутренности в один большой болезненной клубок. Слабость. По телу пробежали прохладные капельки пота, отчего Хёнджин вздрогнул. — Дурак! — блондин вдруг ударяет кулаком об деревянную поверхность лавки так сильно, что та прогибается под тяжестью его руки. — На что ты наделся? — Хёнджина распирает изнутри от внезапной волны смеха. — Ты действительно веришь, что они услышат тебя? — задыхаясь от нового прилива смеха, нервно шепчет парень. — Да кто ты такой, черт тебя побери? Дурак! Дурак! Дурак! — Хван снова бьёт по лавке, от чего та отчаянно скрипит, а потом и вовсе разламывается на две части. И только тогда блондин наконец-то приходит в себя, вытирает слезы и быстрым шагом убирается вон.

♾♾♾

Десятки аппаратов, которые каждую секунду издают сотни ненужных никому звуков. Сколько бы времени Хёнджин здесь не просиживал, он никогда не привыкнет к этой убийственной обстановке. И как только Феликс может оставаться здесь? Как можно мечтать о его выздоровлении, если вокруг него творится такое? Блондин неоднократно просил врачей забрать парня домой, но те в один голос твердили, что он не сможет обеспечить парню должный уход. Отчасти Хёнджин всё понимает, ведь ради этого ему нужно отказаться от любимой работы, а значит и от большей части его дохода, а этого он допустить не может, ведь на лечение Феликса нужны большие деньги, которые парень и так тяжело зарабатывает, трудясь сразу на трех работах. Родители Хвана множество раз просили его кинуть это дело, сдаться и наконец-то дать согласие на прекращение лечения, ведь самому Феликсу от этого будет лучше — он наконец-то сможет обрести покой, но как только Хёнджин решался на это, парню вдруг становилось лучше, а потом по новой — его состояние ухудшалось с каждым днем. Черноволосый тысячи раз был на шаг от смерти, но каждый раз его будто что-то возвращало назад к жизни, но так и не позволяло открыть глаза, как бы Хван не молился. На этот раз блондин пообещал себе, что больше не будет надеяться на лучшее. Нет смысла ждать. Врачи говорят, что мозг Феликса почти умер и, если он даже каким-то образом проснется, его жизнь будет адом. Черноволосый уже никогда не станет полноценным человеком и Хёнджин никогда бы не пожелал ему такого. Только не ему. Он не заслуживает этого. Только не он. Хван сжимает маленькую ладонь Феликса, разглядывая бледное лицо, что наполовину прикрыто кислородной маской. Как давно он не видел пухлые губы, а ещё дольше улыбку, озаряющую лицо парня каждый раз, когда Хёнджин говорил, что любит его. Теперь же его признания звучат под сопровождение десятка аппаратов, что поддерживают жизнь Феликса из последних сил, а в ответ только писк дефибриллятора и пустое выражение лица, к которому Хван уже привык за последние три года. Это его обыденность, это его наказание за неправильную любовь. — Мистер Хван, — мужчина в белоснежной форме заходит в палату с небольшой папкой-планшетом, к которой прикреплено несколько листков. Хёнджин уже знает, что сейчас ему надо выйти, чтобы доктор провел осмотр, поэтому аккуратно кладёт ладонь Феликса в сторону и поднимается с неудобного кресла, — подождите, — он останавливает парня взмахом руки. — Я хотел поговорить с вами насчет состояния мистера Ли. — Да? — блондин опасливо возвращается в прежнее положение, кидая взволнованный взгляд на черноволосого. — У меня нет хороших новостей, — Хёнджин уже понял это, как только мужчина зашел, поэтому сидит неподвижно, не издавая ни звука, в ожидание последующих слов. Он выучил мимику каждого врача за эти три года, это было не так уж и сложно. — К сожалению, мистер Ли сейчас находится в критическом состоянии. Мозг Феликса умер. ЭКГ не обнаружила в нем электрической активности, зрачки не реагировали на свет, рефлексы также отсутствовали. Его жизнь сейчас зависит только от системы искусственной вентиляции, без которой его легкие откажут, а ещё, — мужчина тяжело сглотнул и перевел взгляд на черноволосого, будто извиняясь перед ним за свои слова, — от вашего решения, мистер Хван. Хван вдруг вспомнил, как стоял на коленях в той церкви, в надежде, что его услышат, но божество в очередной раз решило проигнорировать его. Он вдруг подорвался на ноги, подходя к окну и открывая его настежь. Его взгляд в очередной раз поднялся к небу, а губы задрожали. Хван больше не выдерживал. Чем он заслужил это? Когда он переступил черту, которую нельзя было пересекать под смертным запретом? Зачем божество издевается над ним? — Ты же говорил, — обратился к небесам Хёнджин, — что убивать нельзя, что людская жизнь — это большая ценность, — его голос задрожал, будто от дуновения ветра, но снаружи только ярко светило солнце. — Так почему ты заставляешь меня убить любимого человека своими же руками? — внезапно закричал Хван, закрывая ладонями лицо. — Зачем ты заставляешь меня сделать то, о чем я буду жалеть всю оставшуюся жизнь? Но ответа, как и ожидалось, не последовало. Хёнджин не заслужил его. Наверное, он слишком много грешил в своей жизни, раз божество не хочет услышать его. И Хван кается. Кается, как никогда раньше, но уже слишком поздно что-то менять. Как же Хёнджин ненавидит плакать, но это ещё никогда не останавливало его. Слезы одна за другой стекают по его щекам, смывая с его души всю тяжесть последних лет. Блондин благодарен Богу за возможность прожить несколько счастливых лет с Феликом, благодарен и за то, что тот свел их, что позволил встретиться. Он жалеет только об одном — свадьба. Ли так хотел выйти замуж и, если бы Хёнджин не медлил с этим, они могли бы успеть. Феликс мечтал о пышной свадьбе, на которую пригласил бы всех родственников, даже самых отдаленных, а Хван всё не решался на такой ответственный шаг, обосновывая тем, что он ещё недостаточно взрослый для роли мужа. Если бы он только знал, что времени у них не так много и совсем скоро судьба заберет у него все ценное, что только есть. — Спасибо, что подарил мне его, — сквозь слезы шепчет Хёнджин, сгибаясь под тяжестью ответственности, что в ту же секунду ложится на его плечи. Он должен убить Феликса собственноручно. Одним взмахом руки он перечеркнет жизнь черноволосого. И надеется только на одно — так ему будет лучше. Все три года он верил, что Феликс очнется, что это просто слишком глубокий и долгий сон и вот-вот он проснется, по-прежнему озорно ему улыбнется и заключит в самые крепкие объятие, но вместо этого черноволосый продолжал неподвижно лежать на койке, пока аппараты вокруг него создавали некую симфонию. — Что подписать? — Хёнджин оборачивается к врачу, вытирая покрасневшие глаза. — Мы подготовим бумаги к вечеру, — мужчина встрепенулся, явно не ожидая, что Хван так быстро согласится. — А пока можете попрощаться. — Спасибо. Хёнджин провожает врача уставшим взглядом и, как только дверь за ним закрывается, возвращается назад к Феликсу, присаживаясь на то же неудобное кресло. Он никогда не любил этот самодельный бесформенный пуфик с твердой спинкой, но иногда, засидевшись до вечера, засыпал на нем, не желая отпускать руку черноволосого ни на секунду. На утро у него болела спина, позвоночник и шея, но он отважно терпел все испытания, веря, что однажды сможет забрать Феликса домой, а ещё лучше, если бы они смогли улететь отдыхать куда-нибудь вместе. Хёнджин бы уже точно сделал предложение и они устроили бы себе медовый месяц, от которого осталось бы только название «медовый», потому что он продлился бы намного дольше. — Прости меня, — щемящее чувство в груди не дает продолжить. Хван снова тянется к ладони Феликса, чтобы ухватиться за нее, как за спасательный круг. Осознание того, что он последний раз держит черноволосого за руку, внезапно больно ударяет по сознанию и Хёнджин готов взвыть от боли, что зарождается где-то в области сердца и распространяется по всему телу, как настоящий яд. Хван готов сам оказаться на месте Феликса, только бы не отпускать его. Он не заслуживает такой жизни. Почему именно он? В мире миллиарды людей, но божество выбрало именно его, чтобы наказать за все грехи. Хёнджин в очередной раз поднимает взгляд вверх, но вместо неба только белый потолок. Слезы не прекращают лить из глаз, и он готов выколоть их, чтобы не чувствовать солёный вкус на языке, чтобы наконец-то перестать реветь и мужественно принять поражение. Если блондин заслужил это, то выдержит все, что подготовила ему судьба. Ради Феликса, ради их прошлого, настоящего и будущего, которое он за несколько часов перечеркнет одним взмахом руки над бумагой. Перед глазами вдруг появился он сам. В черном одеянии шагает мимо серых надгробий. В руках в такт каждого его шага покачивается небольшой букет из белых роз, которые Феликс так любил. Блондин останавливается напротив белоснежного надгробия, что отличается от других своей необычайностью, читая серебряную надпись на нем: «Ли Феликс // 15.09.2000 — 12.10.2021». Он опускается на корточки, аккуратно убирая вялые цветы в сторону, кладя на их место новые. Хёнджин несколько раз крестится, шепчет молитву, благодарит в очередной раз Бога за Феликса и тихо уходит, обещая, что вернется на выходных с новым букетом свежих цветов. А по дороге к воротам корит себя, что не смог уберечь его и позволил умереть. Но неужели Хёнджин мог что-то изменить? Если бы он только знал, но божество никак не реагирует на его вопросы, как и на просьбы. Оно позволило Феликсу оказаться тут в окружении этих аппаратов, оно же позволит и оказаться там, в окружении сырой земли. Хёнджин давно уже понял, что Бог не любит его, как не любит и черноволосого, потому что он бы никогда не позволил им так страдать. — Прости меня, — повторяет вдруг Хван, ниже сгибаясь к ладони Феликса, чтобы дотронутся к ней губами. — Я не послушал, когда ты говорил о свадьбе. Как мне искупить свою вину, Ликс? — блондин всхлипывает, пытаясь угомонить дрожь в руках. — Ответь мне, прошу. Я так скучаю, — оставляет несколько поцелует на пальцах черноволосого. — Почему это должен был именно ты? Я бы все отдал, чтобы ты был сейчас рядом со мной, чтобы как раньше улыбнулся мне или надул щеки, как ты умеешь. Ликс, я не могу больше так… Тихие всхлипы с каждым разом становятся все громче, пока и вовсе не превращаются в громкие рыдания, которые едва ли сдерживает Хёнджин, ухватившись за ещё теплую ладонь черноволосого. И если бы Бог только знал, как Хван любит Феликса, если бы только догадывался о его чувствах. Неужели бы он тогда игнорировал его просьбы? Или божество бесчувственное? Хёнджин уверен, что так и есть, потому что другого объяснения его молчанию нету. Хван прочитал уже все молитвы, что только знал, объездил сотни церквей и познакомился с сотнями священников, которые твердили ему молиться и ждать. Он молился и ждал, но вот только ждать уже нечего. Совсем скоро у Феликса начнут отказывать органы, а затем он умрет в ужасных муках и Хёнджин до конца своих дней будет корить себя, что обрёк его на это. Перед глазами все плывет, когда Хван поднимается на ноги и ступает на шаг ближе к лицу Феликса. В голове кружится и он, кажется, скоро потеряет сознание, но из последних сил хватается за изголовье койки и нагибается, чтобы оставить поцелуй. Подушечками пальцев он аккуратно убирает прилипшие ко лбу черные пряди, вытирает нечаянно упавшие из глаз слезы и оставляет мокрый чувственный поцелуй. — Я люблю тебя, Ликс, — шепчет Хёнджин, будто боясь говорить громче так близко к парню. — Я любил, люблю и буду любить только тебя. Прости, что не смог спасти тебя, — Хван снова целует парня в лоб, обрекая этот поцелуй стать последним. — Ты подарил мне лучшие года в моей жизни и я очень благодарен тебе за это. Мы обязательно встретимся ещё раз, Ликс, я обещаю. Я найду тебя. Прошу, только не бойся, — Хёнджин затыкает рот тыльной стороной ладони, чтобы не закричать и все же падает на колени перед койкой, не удержавшись на ногах. — Неужели Бог настолько не любит нас, Ликс?