Where He Belongs

«Хочешь приехать в Дроттнингхольм на Новый год?» Симон для пущей убедительности прочёл сообщение два раза. Он точно всё правильно понял? Симон? Хочет ли приехать в Дроттнингхольм — королевскую резиденцию? На Новый год? Праздновать? Симон не знает, что делают члены королевской семьи, чтобы отпраздновать ритуальное течение времени, но вполне себе может представить: это связано с множеством людей, одетых в смехотворно-причудливую одежду (что-то блестящее, драгоценное), которая, вероятно, стоит больше, чем машина его матери; скорее всего, эти ребята танцуют, выпивают и пытаются быть замеченными с королевой. Ну, чтобы авторитетными и крутыми казаться. Или что-то вроде этого. Не похоже, что Симон бы чувствовал себя комфортно в такой обстановке. Или даже желанным в ней. Его телефон снова вибрирует. «Мои родители проводят мероприятие, а Эрик собирается на вечеринку со своей дамой в ​​Копенгагене. Так что мы остались бы вдвоем?» Вибрация. «И персонал. Но они стараются держаться подальше от происходящего настолько, насколько это возможно.» Вибрация. «Тем более, их не так много во время праздников. И когда родителей нет.» Вибрация. «У тебя уже есть планы, наверное. Всё окей, проведи время, как и хотел. Это была просто идея.» Губы Симона снисходительно изгибаются. Он привык к тревоге Вилле, которая проявляется в виде нескончаемых сообщений потока сознания, пока он слишком много обдумывает то, что говорит. Это милее, чем должно быть. Милее, чем есть. Тем не менее, Симон не может просто бросить Сару и свою маму, чтобы поиграть в принцев. Во дворце. На ночь. Даже если это будет означать целую ночь наедине с Вилле (что оказалось чрезвычайно сложно с Августом в Хиллерске и его собственной матерью дома), он же не может остаться. С Вилле. Вдвоём. Во дворце. — Какие планы на Новый год? — говорит он как можно небрежно и беспристрастно за ужином в тот вечер, прихлёбывая лапшу в рот. — Фелис пригласила меня к себе домой на ночёвку, — совершенно равнодушно отвечает Сара и даже не поднимает глаз. Будто её это всё не касается. Симон моргает, открывая рот в притворной ярости. — Думаю, в этом году мы с тобой вдвоем, мама. — Lo siento, mi amor, — говорит Линда, и ей действительно очень жаль. — У меня свидание. — С каких это пор ты ходишь на свидания? — спрашивает Сара. Невозмутимо и тоже беспристрастно. У Линды хватает приличия покраснеть. — Я вам не говорила? У меня на работе новый коллега. Он кажется мне очень приятным человеком. Он пригласил меня на ужин, и я... Я думала, у вас двоих уже есть планы? — Она снова поворачивается к Симону, сморщив лоб. — У тебя будет Рош и Аюб, не так ли, cariño? «Наши родители вместе сняли домик в лесу», Рош пишет ему после обеда. «Похоже на начало ебучего фильма ужасов, если тебе интересно. Спросить о том, чтобы ты поехал с нами?» «Ничего страшного», — отвечает Симон, и его мозг ломается от того факта, что Вселенная, кажется, выровняла все, чтобы он мог провести ночь с Вилле. Наедине с Вилле. В королевском чёртовом дворце. Вселенная это все загладила и перетёрла. «У меня нет планов», он наконец отправляет Вильгельму сообщение через час. «Спрошу у мамы, сможет ли она меня подкинуть.» «Нет, это слишком далеко. Я могу тебя забрать. Меньше проблем с безопасностью и всё такое. Пять, ладно?» Так Симон оказывается сидящим на заднем сиденье блестящего черного автомобиля вместе с Вилле пару дней спустя, пробираясь по узким улочкам Бьярстада к шоссе. Симон оказывается сидящим в машине, а рука Вилле оказывается на сиденье между ними, шевеля пальцами, как ползучими растениями. Симон чувствует, как Вильгельм начинает улыбаться, прежде чем он даже поднимает взгляд и видит его озорное выражение лица. Он медленно проводит рукой и скрещивает их мизинцы вместе. Это стало их обычным способом касаться, когда они не совсем одни, но достаточно смелые. Сердце Симона в такие разы бьётся быстрее. — Как прошло Рождество? — спрашивает Вилле, как будто они не переписываются каждую минуту каждого дня, сообщая друг другу обо всех происходящих мелочах каждую секунду каждой минуты. «Семейное рождественское фото заняло шестьдесят четыре минуты, чтобы соответствовать всем стандартам публициста. Когда через пятьдесят лет они найдут мою душу запертой в объективе, пожалуйста, запомни этот момент». «Согласился посмотреть «Черную красавицу» с Сарой... Она хочет, чтобы я сейчас с ней воспроизвел фильм (я — Черная красавица)» «Фотографии или этого не случилось» «Покажи мне свои, и я покажу тебе свои... <3» — Хорошо, — отвечает Симон. — Как прошло твоё? — Хорошо. Вилле в дурацком настроении. Симон всегда странно счастлив, когда он такой, когда он делится любой случайной мыслью, которая приходит ему в голову: громкие заявления о состоянии северных оленей в Скандинавии, размышления о наблюдениях за уникальным рисунком каждой снежинки, добрые издевательства над Симоном за то, что он снова надел свою фиолетовую толстовку. Симон называет это дурацким настроением. — Я думал, ты приоденешься для меня. Особый случай и всё такое. Я ожидал твой лучший костюм. — Да?.. Ну, я бы надел свою форму Хиллерска, но она уже в стирке. Может, в следующий раз. Вилле громко смеётся с открытым ртом. Симон любит все его улыбки, но особенно ему нравятся те, где видны его кривовастые зубы. — Ты мне нравишься в своей форме, — внезапно серьёзно говорит Вилле и смотрит на Симона слегка затемнёнными глазами. Капилляры мгновенно лопаются и растекаются по щекам Симона, и ему становится жарко под воротником пальто. Следующая улыбка Вилле маленькая, личная и многообещающая. Симону это тоже нравится. Он однажды бывал в королевской резиденции во время экскурсии в начальной школе. Они узнали об истории монархии в Швеции, о королеве Кристине, о наследном принце Эрике и о том, как он унаследует трон. Он не помнит, что узнал о Вильгельме именно в той поездке, и, честно говоря, не может вспомнить, когда он вообще о нем впервые услышал. Хотя, конечно, он всегда знал. Кто он такой. Первое конкретное воспоминание о Вилле — это то, как он сел напротив Симона за обеденный стол и представился. Симон иногда думает об этом: впервые он понял, что Вильгельм — это как человек, а не номинальный глава, карикатура или гифка, — это как что-то мягкое, теплое и успокаивающее дрожь в его животе. Дворец действительно настолько грандиозен, велик, насколько он помнит, но вид с этой стороны заставляет его больше походить на дом. Вокруг есть семейные фотографии — не только величественные королевские портреты и гобелены, изображающие важные моменты в истории Швеции, но и обычные фотографии с семейных каникул, Рождества и дней рождения; принцы в детстве играли в крокет с битами почти такого же роста, как и они сами; отец Вильгельма посадил его на пони. Вилле пытается тащить его за собой, смущённо прикусывает губы, но Симон отталкивает его и не торопится, изучая каждую из них — все очевидные доказательства того, что детство Вильгельма было наполнено семейными занятиями, спортом и путешествиями. Что оно было. Пространство внутри грудной клетки Симона заполняется чем-то тяжёлым, чем-то вязким — это же самое чувство он так часто испытывал в Хиллерске, — но он не может перестать смотреть. Через несколько минут Вилле берет дело в свои руки и срывает рюкзак Симона с плеча, а затем мчится с ним по коридору. — Эй! — кричит Симон, смеясь, украдкой бросив последний взгляд на Вилле и Эрика крупным планом, обнимающих друг друга, прежде чем броситься за ним. Он едва ли может восхищаться огромной длиной коридора, количеством величественных деревянных дверей, ведущих, без сомнения, в более роскошные комнаты, не имеющие абсолютно никакого смысла, прежде чем он обнаруживает Вилле в конце — предположительно его спальни — растянувшимся на большой, на удивление простой кровати. Грудь быстро поднимается и опускается. Симон останавливается всего на секунду, прежде чем прыгнуть на него сверху. Прежде чем приковать его своим телом. Прежде чем приковать его запястья над макушкой. Рядом лежит рюкзак. — Привет, — говорит Вилле, краснея и неглубоко дыша. — Привет, — Симон ухмыляется. — Ты, вроде как, очень богат, а? — Это новость для тебя? Симон качает головой. — Прости, если тебе было трудно без моего внимания в течение пяти секунд. — Но я же всё-таки получил его? — Вилле приподнимает бровь. — Только потому, что я не хотел заблудиться здесь. Как только я узнаю дорогу, ты станешь для меня бесполезен. — Бесполезен? — брови Вилле вздымаются. Он заливисто борется с захватом. — Верни мне руки, и я снова смогу стать полезным! — Почему «полезный» звучит так угрожающе из твоего рта? Симон наклоняется, чтобы поцеловать его, и становится так приятно, когда Вилле наконец-то отвечает. Он заставляет его изо всех сил упираться руками, прежде чем ослабить хватку. В мгновение Вилле освобождается и пробирается под пальто, толстовку и футболку Симона, ища обнаженную кожу. Он ладонями обнимает бедра, скользя пальцами по ним, надавливая на ямки в пояснице. По телу Симона растягивается покалывание. Он начинает дразнить Вилле: «ты как новорожденный ребенок», — судя по тому, как сильно он жаждет контакта кожа к коже; Вилле шуточно начинает спорить — говорит, что Симон тоже похож на новорожденного, только котёнка, тем, как он мурлыкает и каждый раз прижимается носом к его рукам. Симон на самом деле не понимает, как они могут так хорошо подходить друг другу. Но он перестал сомневаться в этом. Незачем. Ему слишком нравится это ощущение. Они не целовались почти две недели, после короткого прощания в школе, прежде чем Вильгельма забрали на рождественские каникулы. Они не целовались почти две недели, но уста смыкаются так, будто это было совсем никогда. Это первый раз, когда Симон целует кого-то, полагаясь на мышечную память, на некоторые базовые знания о том, что нравится тому, кого он целует. Были же и другие поцелуи, в основном разовые, на промокших вечеринках Бьярстада, за которые он всегда чувствовал себя смутно виноватым после, но ни один из них никогда не сравнивался с этим: с шелковистыми прядями волос Вилле, продетыми между его пальцами, с прикусанной нижней губой Вилле. С его губами, с твердыми линиями тела Вилле между его бедер, с руками Вилле, подталкивающими его ближе, еще ближе, с его Вилле, непрестанно настойчивым и безжалостным. Симон не ожидал, что они немедленно упадут в постель под хрустальной люстрой, окружённой старинными золотыми обоями и окнами от пола до потолка, увенчанными бархатистыми красными шторами. Королевскими штуками и штучками. Он не ожидал, что одежда немедленно начнет исчезать так же, как маленькие домики Бьярстада исчезли в зеркале заднего вида. Но больше всего он не ожидал, что пребывание в постели с принцем Швеции в его королевском дворце будет ощущаться точно так же, как и его дом. Его место.

***

— Вилле, — скулит Симон позже, лапая себя за бедро. — Я… — Голодный, — Вилле озорно ухмыляется. — Я тебе что говорил о том, чтобы ты был подготовленным? Симон изо всех сил ударяет себя в грудь, громкое эхо разносится по огромной комнате. — Я не знал, — говорит Симон, сбрасывая одеяло и хватая своё нижнее белье у изножья кровати, — что не буду обедать перед такой напряжённой участью. Тренировкой. Август… Вилле падает на ноги, молниеносно прижимая ладонь к губам Симона. — Почему ты пытаешься испортить спокойную ночь упоминанием того, кого нельзя называть? Симон облизывает ладонь. Вилле инстинктивно отпрыгивает, и Симон смеётся. — Ты думаешь, что Август такой же плохой, как Волан-де-Морт? — Хуже. Вилле абсолютно искренен. — Я перестану говорить о нём, если ты меня накормишь. Вилле качает головой: — Не знаю, достаточно ли этого для нас обоих… Симон делает паузу, затем ухмыляется. — Как ты думаешь, Август тоже кричит, как сержант по строевой подготовке, когда он… — Боже мой, остановись прямо сейчас! — кричит Вилле. — А! Как ты можешь? — Ты сам навлёк это на себя, — Симон пожимает плечами и извивается, чтобы снова залезть в штаны. — Я предоставил тебе простое решение. — Хорошо, хорошо, — Вилле поднимает руки вверх, изображая имитацию капитуляции. — Мы поедим. — Одевайся, — приказывает Симон, бросая футболку Вилле ему в лицо. Они попадают на кухню с дворцовым поваром Ларсом — высоким, угловатым, усатым мужчиной. Ларс преподносит два круглых куска теста, тонко натянутых, и множество начинок для пиццы, разложенных по всему столу-прилавку. Симон смотрит на Вилле, не в силах скрыть от себя то, что они называют странным выражением лица. — И что это значит? — Устроить собственную пиццерию? — слабо и не очень уверенно говорит Вилле. — Я не знал, какие начинки для пиццы тебе нравятся, поэтому… — Он показывает на все маленькие ёмкости, в которых находится все: от обычного разнообразия овощей, мяса и сыров до бананов, тонких полосок кебаба и целых мидий. — Значит, ты не мог просто спросить, как нормальный человек? Тебе нужно было заполучить каждую пиццу, известную человечеству? Разве мы не переведем большую часть продуктов? Вилле прочищает горло. Он выглядит слегка смущённым. Симон ненадолго задается вопросом, должен ли он чувствовать себя плохо, но Вилле обычно нравится, когда Симон возмущается на его привилегированную задницу. — Мы определенно сможем сохранить оставшиеся ингредиенты для будущих блюд, — вмешивается Ларс. Симон приподнимает бровь, глядя на Вилле, у которого на шее растекаются красные пятна. — Пожалуйста, не волнуйтесь, сэр. — Ох, отлично, — говорит Симон, стараясь не корчиться из-за того, что его называют сэром. Такое ощущение, что змеи ползают по его коже. — Кроме того, меня зовут Симон. Ларс кивает с лёгкой улыбкой: — Приятно, Симон. — Прости, — бормочет Вилле, стуча ногой напротив его ног. Губы Симона сжимаются: он пытается не улыбаться. Есть что-то стра(ш)нно милое в том, как Вилле пытается произвести на него впечатление, даже когда Симону не хотелось бы произвести на него впечатление последним возможным способом. По крайней мере, он пытается. Это странно милее, чем есть на самом деле. Они кладут тесто для пиццы на длинную стойку с начинками. Симон дразнит Вилле за то, что он действительно берет мидии вместе с креветками и тунцом, — это выглядит как отвратительный салат из морепродуктов. С красным соусом. И наоборот, Вилле только качает головой, когда Симон застенчиво складывает ломтики шашлыка среди шести разных видов сыра. Он заканчивает драматической посыпкой острого перца. Ларс берет тарелки, обещает найти их, когда пицца будет приготовлена, а Вилле хватает Симона за руку и вытаскивает, вытягивает его из кухни как можно быстрее. Они возвращаются в холл, и Вилле указывает на разные комнаты: столовую, кабинет, библиотеку, приёмную и даже музыкальную комнату. Симон останавливается на этом. Поднимает бровь, смотрит на Вилле и направляется прямо к роялю. Он не дожидается, пока Вилле последует за ним. Потому что Вилле всегда следует. Симон выпрямляет спину и набирает больше воздуха в лёгкие. Разводит пальцами по клавишам настолько величественно, насколько это получается сделать в этом месте. Вилле стоит рядом, смотрит на него с улыбкой, играющей в уголках его губ, и ободряюще кивает. Наконец Симон начинает играть. Вилле улыбается знакомым вступительным нотам школьной песни. Он падает на скамейку рядом с Симоном, плавно качая головой и используя пальцы как дирижирующую дубинку. Он играет, играет и играет, а после заканчивает росчерком, поворачиваясь, чтобы посмотреть в его сторону. Вилле вдруг берет Симона за подбородок и крепко целует. — К чему это было?.. — говорит Симон после, слегка ошеломлённый энтузиазмом Вилле. — Ты тренировался, — Вилле подталкивает его, пока у него не получается сосредоточить свои пальцы на клавишах. — Ты впечатлён? — Всегда впечатлен тобой, — голос Вилле тише. Он смотрит на свои руки; Симон снова и снова замечает, как подёргивается мускул на его челюсти. Он целует Вилле в щеку. Вилле играет на пианино совсем не так, как Симон. Он технически точен, каждая нота содержит постоянно правильное количество ударов, каждое крещендо линейно и точно. Симон считает, что Вилле, вероятно, брал уроки с самого раннего возраста — какие бы уроки музыки его родители считали приоритетными: чтение с листа, тренировку слуха и теорию. Симон начал петь в одиночестве в своей комнате, когда был ребенком, чтобы попытаться заглушить звук крика своего отца. Странное чувство гордости укоренилось в его груди от осознания того, что он чувствует музыку так, как Вилле не чувствует. Ему нужна секунда, мгновение, моргание глазом, чтобы узнать песню, но как только он узнает, мелодия мгновенно достигает кончика его языка, практически пробиваясь сквозь губы. — And you can tell everybody, — тихо поет Симон. Он ещё более смягчается, когда Вилле поворачивается к нему лицом, — this is your song. It may be quite simple, but now that it's done. Вилле громко выдыхает и снова водит по клавишам слоновой кости. И чёрным ещё. Симон изучает свой профиль, кадык своего кадыка, крапинки и родинки на коже, округлый кончик носа. Его собственный голос становится громче. — Hope you don't mind, I hope you don't mind, that I put down in words...how wonderful life is, now you're in the world. Песню они заканчивают вместе. Симон немного задыхается — не только от напряжения пения, но и от музыки, которую они создают вместе, от гармонии, возникающей между ними, трансформирующейся и трансформирующей одновременно. Вильгельм медленно поворачивается к нему лицом, все еще удерживая пальцы на клавишах. Симон тянется к рукам Вилле и кладет их себе на колени. Пальцы смыкаются. Он медленно водит большими дистальными фалангами по грубым, сухим пальцам на костяшках Вилле. Где-то в глубине горла Вильгельма раздается негромкий звук. Симон поворачивается полностью, подтягивая ногу, чтобы оседлать скамейку, и подбирается к Вилле. Они целуются. Руки Вилле подёргиваются, будто он хочет втянуть всего Симона в себя, но Симон всё крепче сжимает их, удерживая на месте. Он медленно целует Вилле, отдаёт, вливает в него всё, внезапно переполняясь до краёв благодарностью за эту ночь. Этот вечер. За всего его. Он хочет, чтобы Вилле это почувствовал. От резкого удара они оба улетают и разлетаются. В разные стороны. Рука Симона падает на какофонию ключей, и Вилле улетает так далеко назад, что почти полностью падает со скамейки. — Ваши пиццы готовы, господа, — кричит из коридора Ларс. Угловатый повар Ларс. После заметной паузы он с лёгкой улыбкой входит в комнату с двумя коробками из-под пиццы. Сердце Симона выпрыгивает так быстро, что кажется, будто это одна длинная цепочка давления, а не отдельные удары. Но он всё же вздыхает с облегчением. Ларс добавляет: — Извините, что прерываю. — Всё в порядке, Ларс. Спасибо, — Вилле подрывается, чтобы забрать у него коробки. — Не хотите ли поесть в столовой? — Нет-нет, здесь тоже будет хорошо. Ларс кивает, ненадолго делает паузу, затем снова кивает и выходит с радостным возгласом: — Smaklig måltid! В этот момент Симон позволяет себе упасть на пианино, ударившись о клавиши, и из него вырывается пронзительный, слегка истеричный смех. Вилле оставляет пиццу на небольшом журнальном столике, затем так же драматично падает на пол рядом с ним, раскинув руки и ноги, как морская звезда, и хихикает через сомкнутые губы. Симон подтягивается, чтобы присоединиться к нему, садится рядом и хватает коробку с пиццей. — У вас есть настоящие коробки для пиццы, чтобы почувствовать себя нормальными людьми? — Симон морщит нос, прежде чем откусить. Он действительно хочет есть. Вилле икает. — Нет. Я взял их, чтобы ты чувствовал себя нормальным человеком. — Ты взял их только для меня? Симона омывает тепло. Он даже не знает почему. Вилле всегда так старается, чтобы он чувствовал себя комфортно и счастливо; половину времени Симон даже не замечает разницы в их статусе, а другую половину Вилле с этим даже перебарщивает. Это бесит Симона так же сильно, как он это любит. Любит знать, что Вилле всегда думает о нем. — Я знаю... — бормочет Вилле. Он поднимается и тянется за своей пиццей. — Это расточительно и ненужно... Я убиваю великие шведские леса. Я практически мультяшный злодей. Симон целует его, наполовину набитый пиццей. Всё ещё жуёт. Ему все равно. Вилле все равно тоже. — Мне кажется это милым, — буднично говорит Симон, затем откусывает ещё один большой кусок. Улыбка Вилле в ответ маленькая, смущённая и очаровательная. — Но это криповенько, — продолжает он и окидывает взглядом помещение, — насколько все большое и пустое… Здесь есть какие-нибудь привидения? Вильгельм усмехается. — Конечно, есть. Но все они дружелюбные. — Откуда ты знаешь, что они дружелюбные? — Они никогда не делали ничего плохого. — Тогда откуда ты знаешь, что они есть? — Иногда их можно просто… почувствовать, — Вилле пожимает плечами, затем поднимает руку к затылку. — Волоски иногда просто дыбом встают, и тебе становится очень холодно. Даже в середине лета. Он протягивает руку и осторожно проводит подушечками пальцев по чужой коже, по позвонкам. Прикосновение настолько лёгкое, что Симон не уверен, касается ли Вилле его вообще. Мурашки бегут по спине. Он морщится. — Жутко, — говорит Симон, но улыбается. Его тело действительно начало вибрировать. — Мы можем найти их? — Я не думаю, что их должны искать. Тогда они могут сделать что-нибудь плохое. — Разве от этого не интереснее? — Симон шевелит бровями. Вилле фыркает и толкает его плечом. Они едят, пока не набиваются пиццей дополна и ближайшее время о ней думать не хочется. Они в конечном итоге лежат на полу и ни о чем не говорят. Под кожей Симона вибрации замедляются до нежного, довольного жужжания. Между ними всегда так — несмотря на все сложные давления и сдавливания, с которыми сталкивается Вилле, которые лишь проливают слои разного, и взаимосвязанного давления на Симона — так легко, когда они вдвоем, когда они могут полностью выдохнуть и сказать все, что у них на уме… Симон видел, как Вилле крепко скрючивался от беспокойства, кусал губы и потирал ключицу; он держал-трогал-обнимал-стягивал его не один раз, пока Вилле пытался выдохнуть слова и боролся за воздух. Контраст сейчас разительный: его конечности расслаблены, а смех — непринужденный. Симон не беспокоится о том, чтобы все было иначе, что могло быть иначе и остальное вроде этого. Они такие, какие есть. Вильгельм всегда будет принцем, а Симон всегда будет стипендиатом из семьи иммигрантов. Они всегда будут двумя парнями, рождёнными от двух совершенно разных реальностей, которые, наверное, никогда не должны были соприкасаться. Но Симон действительно хотел бы, чтобы он смог снять это напряжение с Вилле, задержать его на себе и никогда не позволить вернуться обратно. Он хотел бы высосать застоявшегося промозглого чувака из губ Вилле, влить свежий чистый кислород в его легкие. И держать его дыхание ровным. В конце концов, когда между ними наступает совершенная тишина, они сталкиваются глазами. Вильгельм переворачивается, чтобы прижать их тела друг к другу и соприкоснуться. Это лениво и весело. Срочность исчезла, довольная оставшись в спальне Вилле ранее. Теперь они целуются, чтобы чувствовать друг друга, чувствовать связь друг с другом. Простая вещь, но роскошь иметь такое времяпрепровождение почти отламывает по чуть-чуть конечности. Спустя неопределенное время, когда кудри Симона формируются вокруг пальцев Вилле, а тело Вилле формируется в пространство между руками Симона, Вилле бормочет: — Э-эй, — и откатывается, чтобы нащупать свой телефон. Его глаза расширяются. — Бля. Мы должны идти! — Куда? — Симон морщит нос. Он не беспокоится о движениях, его тело слишком вялое и довольное. Лениво. Вилле хватает его за запястье и все равно дергает. — Нам нужно надеть пальто. — Мы идем на охоту за привидениями? — Нельзя охотиться на призраков. Они уже мертвы. — Извини, я не живу во дворце, которому сотни лет. Я не специалист по призрачной терминологии. — Надеюсь, ты дойдешь до этого, — говорит Вилле не в силах сдержать улыбку, и Симон закатывает глаза, позволяя тащить его обратно по бесконечному коридору в спальню, где он оставил пальто. Отбросил, вернее говоря. Они спотыкаются, как будто страшно спешат, но Симон понятия не имеет, куда они спешат и почему. Вилле держит его за руку, его кожа теплая и сухая, ведет его вверх по лестницам, по коридорам, чтобы пропустить лестницы поменьше, и Симон не удосуживается спрашивать. Потому что Вилле все равно ему не расскажет. Потому что так интереснее. У него все еще немного нервная энергия от их первой ночи, проведенной вместе в Хиллерске, будто он не уверен, что разрешено и на что нужно просить разрешения. Он все равно мчится вперед. Симону нравится, когда Вилле делает то, что хочет. Они подходят к самой тонкой круглой металлической лестнице, которую Симон когда-либо видел в жизни. Металлический лязг их шагов эхом разносится по каменным стенам, пока они поднимаются, пока Вилле толкает квадратную дверь в потолке, пока пролезает через нее. Он протягивает руку назад, чтобы помочь Симону сделать следующий шаг. Он понимает: они на совсем плоской и ровной крыше дворца. Он прищуривается, пока глаза привыкают к темноте, смотрит на территорию дворца, реку и леса за ее пределами. Есть несколько сонно мигающих огней, но в основном темно, мирно и холодно-ледяно. — Сюда, — тихо говорит Вилле, и тогда Симон замечает расстеленное большое толстое одеяло, увенчанное как минимум дюжиной пушистых подушек и окруженное белыми свечами. Вилле вытягивает зажигалку из кармана и щелкает ею, касаясь пламенем каждой из них, прежде чем взять руки Симона и потянуть его самого вниз. Свечи сами по себе не совсем источник тепла, но Симон все равно тает. Какой-то жидкий жар обвивается вокруг его сердца полноценно и течет по его венам. — Вовремя, — губы Вилле кривятся, когда он оглядывается. Он протягивает свой телефон и нажимает боковую кнопку, чтобы показать Симону время. — Сейчас полночь. — С Новым годом, — Симон дрожит от возбужденных сонных нервов. — С Новым годом, — голос Вилле приглушен. Он все еще держит теплые руки, когда наклоняется для поцелуя. Симон закрывает глаза. Это его первый новогодний поцелуй. Мягкий, целостный и полный нежности. Ничего подобного он никогда и предугадать не мог, и это прекрасно. Раздается внезапный громкий взрыв и последующая вспышка света, которая заметно вспыхивает через его закрытые веки. Начинается фейерверк. Конечно. Они отлипают друг от друга одновременно, оба смотрят на чистое небо. — Это, типа, обычное зрелище вашей семьи? — Симон пытается рассмеяться, но его горло ощущается странно. — Нет, hjärtat, — Вилле качает головой. — Я сделал это... для тебя. Горло Симона ощущается странно. Сжимается еще больше. Он не знает, как ответить. Симон обожает свою семью; у него есть невероятные друзья, которые, как он знает, сделают для него многое, если попросить. Но раньше никто не относился к нему так, будто он стоит таких усилий. Таких стараний. Никто никогда не сидел и не думал о том, как сделать его день особенным или особенно захватывающим. Интересным. И вот Вилле: два часа ехал туда и обратно, чтобы забрать его, выкупил целую пиццерию, чтобы быть точно уверенным в том, что Симону подойдет какая-то из всех начинок для пиццы, закатил романтическое дельце на крыше своего чёртового дворца и устроил шоу фейерверков. Для него. Дело не в том, что все эти вещи стоят непомерных денег — они стоят, и от этого Симона немного зудит, — но это все знает Вильгельм. Это понимание вложенных мыслей, времени, заботы. На нем — всюду отпечатки пальцев Вилле, вся преднамеренность и сосредоточенность, которые он проявляет. И когда Вилле оставляет на Симоне отпечатки, он начинает думать, что, возможно, он действительно мог бы быть кем-то. Возможно, он уже есть. Они ненадолго встречаются взглядами. Затем Симон ложится на спину и ждет. Через несколько секунд Вилле падает рядом с ним. Они друг к другу прижимаются. Вилле накрывает их одеялом, обнимает Симона за плечи, а он кладет голову на грудь. Фейерверки взрываются по небу с тресками, грохотами и разноцветными ливнями; сердце Симона с каждым разом становится все наполненнее и тяжелее. Вот они, на открытом воздухе и на вершине мира, но это только они двое, какие-то более интимные, чем когда-либо. Вспышки света продолжаются, кажется, часами. Когда они прекращаются, тишина становится настолько очевидной, что практически давит. Симон прочищает горло, затем смотрит на лицо Вилле с расстояния в несколько сантиметров и бормочет: — Спасибо. Вилле поворачивается на бок и немного приподнимается, глядя на Симона сверху. Он явно нервничает: его губы сжаты, а челюсти как обычно странно мило подёргиваются. Это милее, чем должно быть. Симон смотрит на него, позволяя никуда не торопиться. — Симон, — наконец произносит Вилле. — Я… Его перебивают сверхзвуковая стрела и такая яркая вспышка, что выглядит как молния. Все больше фейерверков взрываются, один над другим, так быстро, что Симон чувствует, как в его груди разносятся быстрые удары, стучащие о зубы. Вилле смеется, затем падает обратно, снова прижимая его к себе. Симон смотрит на обычное семейное зрелище, но его глаза невольно возвращаются к легкой улыбке на губах Вилле, гадая, что же он собирался сказать. — Конец, — вздыхает Вилле, когда все падает и замирает. Он снова смотрит на Симона. Совершенно против своей воли Симон чувствует, как дрожит его нижняя губа. Обеспокоенность мгновенно взгорает на лице Вилле. — Тебе холодно. — Я в порядке. — Иди сюда. Вилле поворачивается на бок, и Симон перекатывается ему навстречу, так что они смотрят друг другу в лица. Бежать некуда. Вилле оборачивает свой толстый шерстяной бушлат вокруг туловища Симона, натягивает одеяла повыше — до их подбородков. Симону становится теплее, когда Вилле прижимается к нему, жар их дыхания смешивается между и в облаках белого. Сейчас темно и тихо, полоска лунного света — единственная яркость в небе. — С Новым годом, — шепчет Вилле. Первым инстинктом Симона было указать на то, что он уже сказал это, но какая-то невидимая сила схватила его за язык и заставила не делать этого. Он полагает, призраки должны быть дружелюбными. Всё-таки. — Ага, — вместо инстинкта говорит он, пытаясь безуспешно разобраться в беспорядочных эмоциях, рикошетящих по его телу, придумать способ выразить их так, чтобы Вилле понял. Симон узнал кое-что с тех пор, как встретил Вильгельма: некоторые чувства не поддаются словам. Он добавляет: — Самым счастливым, — и наклоняется, чтобы поцеловать улыбку на лице Вилле.

***

Симон вдруг просыпается с острым ощущением, что он перегревается. Скользкий и липкий от пота. Главный источник этого, несомненно, Вильгельм, свернувшийся вокруг него клубочком, но толстое одеяло на них и яркое солнце, бьющее через окна, вероятно, тоже этому способствуют. Симон думает о том, как аккуратно извлечь себя, не отрывая их прилипшую друг к другу кожу. Вилле сразу подрывается, совсем не изящно, и глубоко вдыхает. — Эрик? Симон моргает один, два раза, затем медленно поворачивается, чтобы увидеть, что — или кто — разбудило его, должно быть. Его взор падает сначала на две большие ноги в кожаных мокасинах, потом на приталенные брюки строгого кроя, стянутые гладким ремнем, и приземляется на заправленную бледно-желтую пуговицу. Наследный принц Швеции выглядит идеально собранным в любое безбожное время утра, его руки лежат в карманах. С улыбкой. — Доброе утро, вы двое, — щебечет Эрик. — Мне потребовалось время, чтобы найти вас. Вы спали здесь? Наверное, посмотрели много фильмов. — Очевидно, — бормочет Вильгельм, стиснув челюсти. Фактически, они потеряли сознание (уснули) на полу дворцового кинотеатра после того, как (правда заставляли себя) притворялись, что смотрят «Ужин для одного» — в течение пяти минут, — прежде чем магнетические глаза Вилле привлекли к себе Симона — непреодолимая призрачная сила, как всегда. Одежда снялась быстро — это нормально для Вилле, — но Симон не мог даже догадаться, сколько времени они потратили: просто целовались, цеплялись друг за друга руками, прижимались к обнаженной коже, согревали друг друга после холодного времени. На крыше. К счастью, при таком раскладе они не потеряли своих боксеров. Вилле пялится. — Эрик, какого хрена ты здесь делаешь? — А я что-то прервал? — глаза Эрика сужаются в сторону Симона, но он выглядит более довольный, чем кто-либо еще. — Вы, должно быть, причина того, что мой брат не может перестать улыбаться своему телефону все эти дни. Он ходит сияя, как беременная женщина. Сердце Симона трепещет, кричит и разбивается о стенки. Он заставляет себя сесть, и взгляд его сводится на Вилле, волосы которого прилипают ко лбу, щеки такие румяные, как будто он только что закончил тренировку по академической гребле. Это один из любимых взглядов Симона на него. — Думаю, да, — пожимает плечами Симон. — Хотел бы я сказать, что это чувство взаимно. Рот Вильгельма приоткрывается, и кажется, что все, что он может сделать, — это энергично переводить взгляд между ними, полуобнаженный и сомкнувшийся под одеялами. Эрик разражается смехом, хлопает в ладоши и запрокидывает голову в явном удовлетворении. Симон усмехается. Вилле просто стонет и плюхается обратно, натягивая одеяло на лицо. — Хорошо, — наконец удается сказать Эрику. — Очень хорошо. Вильгельм, он может остаться. Кстати, я Эрик. — Симон. Эрик пересекает комнату и протягивает ладонь, чтобы пожать ему руку. Его хватка крепкая и холодная, а лицо полностью освещено. — Вылазь, Вилле. Или я возьму Симона на завтрак без тебя, и... кто знает, о чем мы тогда поговорим. — О, слава богу, я голодный, — стонет Симон. Вилле вылезает из-под одеяла, вскакивает и хмурится. — Знаете, все должно происходить не так, — говорит он, в основном Эрику. — Ты должен… допрашивать его! Жарить его! Защищать мою честь! Симон поднимает брови. — Какую честь? Эрик фыркает, затем прикрывает рот рукой. — Боже мой, он великолепен. Почему ты не привел его раньше? — Потому что я знал, что это произошло бы, — бормочет Вилле. Симон сжимает голое бедро под одеялом и видит, как напряженный рот Вильгельма слегка расслабляется. — Что ж, говоря о вашей чести, я уверен, что вы рады представить Симона маменьке, папеньке и всем остальным, а они будут здесь через десять минут, так что вы можете сначала подумать о том, чтобы надеть рубашку. — Десять минут? — Вилле вскакивает на ноги быстрее, чем Симон когда-либо видел, чтобы он двигался раньше. — Я думал, у них целый день этого мероприятия. Я думал, ты будешь спать от похмелья в Копенгагене. — Они почти закончили, но решили ненадолго вернуться домой, прежде чем им снова придется отлучаться. И у меня, естественно, не бывает похмелья, поэтому я прилетел домой пораньше, чтобы кое-что сделать. — Мне нужно уйти? — вмешивается Симон, пытаясь развеять нервную дрожь в груди. Одно дело — наконец встретить наследного принца; Вильгельм так много говорил об Эрике, что Симон считает его больше просто братом Вилле, чем королевской семьей. Однако Королева и Король — это совсем другая история. — Нет времени. Давай, нам нужно идти одеваться, — Вилле жестикулирует, словно хочет поторопить его. — Разве мы не можем… — Мы позавтракаем после того, как оденемся. Наверное, с моими родителями. Ты… — темные глаза Вилле впиваются в него. — Ты согласен? Симон делает паузу, чтобы набраться смелости. — Я согласен со всем, с чем согласен ты. Сжатые плечи Вилле опускаются до более нормальной высоты. — Правда? Ты не против? — Это должно было когда-нибудь случиться, правда? Вилле смотрит на него так, будто не может поверить, что Симон настоящий. Глаза Симона метаются по его лицу, гадая, не сказал ли он что-то не так. Вилле глубоко вздыхает, и, кажется, попадает прямо в душу Симона. — Ага, — коротко кивает Эрик. — Тебе захочется остаться с ним навсегда, Вильгельм.