В тени кровавой пьесы

Конференц-зал отеля был залит холодным белым светом. На экране сменялись слайды с диаграммами, статистикой, клиническими кейсами. Голос докладчика звучал размеренно, почти усыпляюще. Сакура Харуно сидела в третьем ряду, с прямой спиной и сложенными на коленях руками. Бейдж с её именем и должностью — начальница отделения психиатрической больницы Конохи — слегка поблёскивал под лампами. Она слушала, кивала, делала пометки. Всё было под контролем. Всегда под контролем. Телефон завибрировал в сумке — резко и грубо, нарушая стерильную тишину зала. Сакура машинально отключила звук и мельком взглянула на экран. Номер был незнакомым, но код принадлежал её родному городу. Сердце на мгновение сбилось с ритма. Она вышла в коридор, где пахло кофе и свежей типографской бумагой, и приняла вызов. — Алло? Несколько секунд было слышно только дыхание на другом конце. — Это госпожа Харуно? — сухой мужской голос. — Вам необходимо срочно вернуться домой. Речь идёт о вашей матери. Сакура выпрямилась сильнее, будто её ударили в грудь. — Что случилось? Пауза. Слишком долгая. — Произошло убийство. Слово повисло в воздухе, как неуместная медицинская терминология, брошенная в бытовой разговор. Сакура моргнула. Раз. Другой. — Вы ошиблись, — спокойно сказала она. — Моя мать… у неё нет врагов. Это невозможно. — Нам очень жаль. Ваше присутствие необходимо для дачи показаний. Коридор вдруг стал слишком узким. Стены — слишком близкими. Сакура прислонилась к холодному стеклу окна, глядя на безразличный город внизу. Машины двигались. Люди смеялись. Мир продолжался. Убийство. Это слово не прикреплялось к её матери. Не соединялось с образом женщины, расставляющей фарфор в столовой особняка. С той, что поправляла воротник её пальто перед отъездом и причитала: «Возвращайся скорее». — Когда?.. — голос прозвучал как-то чужеродно. — Сегодня ночью. Сегодня ночью. Сакура закрыла глаза. Сегодня ночью она спала в гостиничном номере. Проснулась от шума кондиционера, проверила расписание, ответила на письмо коллеги. Всё было нормально. Всё было… нормально. — Я выезжаю, — сказала Сакура и отключилась, не прощаясь. Телефон чуть не выпал из рук. Пальцы дрожали — мелко, предательски. Она попыталась сделать вдох — глубокий, профессиональный, как учила пациентов. Вдох на четыре счёта. Задержка. Выдох. Не помогло. Мысль цеплялась за детали: мама вчера писала сообщение. Ино прислала фотографию ужина. Отец не отвечал на звонок. Почему? Сакура вернулась в зал, забрала сумку, ноутбук, блокнот. Кто-то из коллег окликнул её: — Харуно-сан, всё в порядке? Она повернулась. Попыталась улыбнуться. Лицо будто не слушалось. — Мне нужно срочно уехать. Слова звучали пусто. Лифт ехал слишком медленно. Каждый этаж отсчитывался глухим звоном. Сакура смотрела на своё отражение в зеркальной стене кабины. Лицо бледное, губы сжаты, глаза — слишком широко раскрытые. «Это какая-то ошибка, — подумала она. — Ошибка или недоразумение. Возможно, несчастный случай». Возможно… Но голос в трубке не звучал растерянным. На улице было ветрено. Сакура почти бежала, каблуки стучали по асфальту. Она не помнила, как добралась до вокзала. Билеты. Очередь. Электронное табло. Ближайший поезд до родного города — через двадцать три минуты. Двадцать три минуты — бесконечность. Сакура стояла на платформе, обхватив себя руками. Ветер трепал короткие розовые пряди волос. Вокруг чужие люди, чемоданы, разговоры, объявления о прибытии составов. Мир всё ещё двигался вперёд. Убийство. Слово вновь всплыло — теперь громче. Сакура вдруг представила дом. Зимний сад. Стеклянный потолок. Лилии в кадках. Мама любила лилии. К горлу подступила тошнота. Поезд подошёл с металлическим скрежетом. Двери открылись. Люди начали заходить. Сакура шагнула внутрь, почти не чувствуя пола под ногами. Она села у окна. Руки лежали на коленях, неподвижные, как у куклы. За стеклом медленно поплыла платформа. Только когда поезд тронулся, Сакура позволила себе шёпотом произнести: — Мам… Слово растворилось в шуме рельс. Она не плакала. Не могла. Мысли разбегались, не соединялись в цельную картину. Всё казалось нереальным, как плохо написанный отчёт, в котором нет ключевых данных. Впереди её ждал дом на отшибе. Пустые коридоры. Отец. Ино. И правда, которую она ещё не могла — или не хотела — осознать.