Отпуская прошлое

— Обито-сан! Вы живы?! Дрожащее, грязное веко робко вздрагивает, стряхивая с запачканных кровью ресниц пыль и каменную крошку. По носоглотке теплом и ржавчиной вязко стекает кровь. В разорванные барабанные перепонки сквозь писк и гул пробивается грохот взрывов. Чакра и вживленные клетки с бешеной скоростью исцеляют сквозную рану в боку и изнасилованные рокотом войны, взрывных печатей и бомб биджу уши. Где-то надрывается Наруто: его мальчишеский, ломающийся голос яростно истязает дыхалку и связки. Обито, не открывая глаз, чувствует, где он. Его горячая, живая, клокочущая чакра непокорно полыхает в сумерках и дыму и тянется на всё обширное поле битвы, покрывая защитным коконом все, что шевелится. Ещё дальше беснуется Джуби: его чудовищная аура пригибает носом к земле древней мощью и неистовой злобой; все десять хвостов в холостую хлестают воздух. — Обито-сан! Чужие пальцы с силой вгрызаются в его плечи и распахивают потрёпанный жилет. С левой стороны водолазка чавкает от крови и нехотя отлипает от медленно срастающейся раны. Он и там чувствует руки и с мычанием елозит затылком по земле, когда ткань задирают до груди. В него с настойчивой силой вливают чакру: ирьёнин, понимает Обито. У него со второй попытки получается приоткрыть глаз, воспаленный и красный от лопнувших капилляров и сосудов, перепачканный на веках засохшей кровью, брызнувшей на щёку после многочасовых издевательств над Мангекьё. Тонкая кожа, облепляющая глазницу, зудит под грязной корочкой, и Обито неосторожно трёт её замызганными пальцами. Слипшиеся ресницы ломко прогибаются под напором. Сквозь мутную пелену горит заревом взрывов и чакры Кьюби черничное небо и полная, пузатая луна. Ещё ближе расплывается розовое пятно. Оно маячит у него на периферии и, по мере того, как Обито промаргивается и прогоняет резь и мушки перед глазом, становится чётче, объёмнее. Сакура. Он хочет позвать и не может. Сипит обожженное горло, клокочет воздух в ошпаренных лёгких, и Обито едва успевает повернуться на бок, чтобы выхаркнуть сгустки крови, которыми едва не захлебнулся. Он был слишком близко к эпицентру взрыва, едва успев отшвырнуть Какаши и Сакуру на безопасное расстояние и сделать тело достаточно неосязаемым, чтобы не сдохнуть от ударной волны, жара и гигантских ошмётков скальных пород и вспаханной земли, под град которых он угодил, когда попытался удалиться подальше. Видимо, сплоховал: досталось ему прилично, раз что-то разворотило ему бок и лёгкие почти обуглились от неосторожного и неуместного вдоха в тот момент, когда земля содрогнулась и расплавилась в пекле. Чакра Сакуры и Кьюби, пузырящаяся вокруг него, и собственная регенерация сращивали разорванные ткани так быстро, как только могли, и скоро Обито смог встать на ноги. Сакура закопошилась у него под боком и, забросив его руку себе на плечи, подпёрла Обито собой, не убирая светящейся зелёным ладони от его торса. Он старался слишком на неё не наваливаться и стоять на своих двоих, но ей, кажется, совсем не было тяжело. Либо она просто этого не показывала. Только глядела на него снизу вверх влажными, зелёными глазами и боялась размыкать объятия. — Спасибо, Сакура, — Обито растягивает потрескавшиеся, бледные губы в ободряющей улыбке, треплет её грязной, тяжелой ладонью по волосам и неловко поправляет протектор-повязку над пустой глазницей. Нижняя губа совсем рядом со старым, затянувшимся шрамом лопается под давлением и начинает кровить. — Не трать больше чакру, дальше я сам. Обито отстраняется от неё, и маленькая, исцарапанная ладошка мягко затухает, безвольно опадая вниз. Девушка смотрит на него с волнением, печалью и бесконечной уязвимостью, как если бы она была пригревшимся котёнком, которого он вытянул из-под мышки и бросил, одинокого, на улице. Но ему так кажется всего мгновение: лицо Сакуры становится снова ожесточённым и решительным. Она поджимает в тугую ниточку губы, твёрдо кивает ему и дарит взгляд, полный решимости прийти на помощь, когда это снова потребуется. — Береги себя, — одними губами просит Обито, и она так же беззвучно отвечает ему тем же. Они разворачиваются в противоположные друг от друга стороны: Сакура к своим парням, а Обито — к Какаши и ещё кучке шиноби, среди которых мелькали чёрные макушки и багрянец шарингана соклановцев. — Обито-сан, немножко осталось! Держитесь! Пространство под воздействием Камуи искажалось в спираль, стягивалось, разрывалось, и причудливые, пустынные измерения глядели на них по ту сторону завесы. Сакура из последних сил заставляет слабые ноги не дрожать. Она вытягивает резервы из печати Бьякуго, отдавая все до последней капли Обито. Он в предобморочном состоянии из раза в раз вспарывает завесу их реальности в поисках потерявшегося Саске. Сакура не видит его измученного, посеревшего от усилий лица и думает, что это хорошо, наверное: она бы потеряла всякую концентрацию, если бы взглянула на утонувший в крови шаринган и истерзанную от напряжения и боли нижнюю губу. Ей так совестно от того, что на большее не способна, что не может облегчить ему работу, что не может ускорить процесс поисков. Обито молча и методично заглядывает в каждое последующее проклятое измерение без жалоб и стенаний. Сакура понимает, что он измучен, только по тому, как впиваются в каменистую почву под коленями его обломанные, слезшие с мясом ногти. Сакуре хочется расплакаться, потому что каждая их попытка проваливается, потому что Саске-кун затерялся в одном из чудовищных измерений Кагуи, потому что Наруто сейчас один пытается сдержать это отродье, потому что Обито-сану так больно, что мышцы его плеч сводит судорогой под её ладонями. Но она не плачет ради него и из-за него. У неё нет права скулить, когда он на коленях из кожи вон лезет, едва ли держа себя в сознании. Разъедающая боль в обожженном предплечье отрезвляет. Единственная мысль, вспыхнувшая в помутневшем рассудке в то мгновение, когда из воронки хлынули кислотные реки, зацепилась за беспомощного Обито, не способного хотя бы подняться с колен. Сакура навалилась на мужчину, сгребла его в объятия, насколько позволяла длина рук, обхвативших его поперёк торса, и с силой оттолкнулась от земли. Ядовитые пары лизнули икры девушки, оплавили подошву сандалий и чудом не обожгли до кости ноги Обито. И пока они скакали по выступам скалы выше, спасаясь от бурлящей, зелёной жижи, Сакура тёрлась носом о ткань его мокрой от пота водолазки, ловила болезненные, тяжёлые хрипы и с благоговением прижимала Обито к себе. Она хотела плакать, потому что ему было слишком больно и тяжело. — Обито-сан, вы пришли в себя! Полевой госпиталь в центре развороченной боевыми действиями пустоши встретил его озабоченным шумом ирьёнинов, стенаниями раненных и крепким запахом лекарств, пота и крови. К целому глазу прижалось тепло исцеляющей руки, и Обито носом уткнулся в нежное, тонкое запястье: едкий дух антисептиков, нитриловых перчаток и казённого мыла щекотал чувствительные ноздри. Это снова Сакура. К его предплечью прижималось бедро, затянутое в мешковатые, военные штаны, и ему вдруг стало так приятно чувствовать чужое тепло даже сквозь грубую, плотную ткань обмундирования. Обито распахнул глаз, когда ладонь отпрянула от его лица, обводя напоследок рваные контуры шрамов на щеке, и жадно уставился на девушку. Она нависала над ним, вся растрепанная, измотанная и до безобразия радостная. С такой улыбкой она всегда смотрела только на Наруто и Саске и теперь впервые — на него. Это удивительное открытие заставило Обито улыбнуться в ответ так, как у него получалось в детстве, широко и с морщинками в уголках глаз, чтобы даже нечувствительную половину лица затронуло. Он улыбался, потому что всё получилось, потому что бака Какаши валяется рядом и что-то высматривает в креплениях палатки над головой, потому что Наруто где-то снова орёт и носится по лагерю, волоча за собой Саске, потому что Сакура, немножко чумазая, кое-как умытая и с небрежным хвостиком сальных, розовых волос на макушке, трогает ладонью его грудь, там, где бьётся сердце, и смотрит так, как никто и никогда на него не смотрел. — Обито-сан, верните сумку, мне совсем не тяжело! Кроны деревьев недовольно роптали и мягко шуршали зелёным покровом, когда под сотнями крадущихся ног проседали крупные, толстые ветки. Шиноби Листа последним поредевшим отрядом, покинувшим горячую точку после отправки тяжело раненых и погибших, возвращались домой. Где-то впереди громыхал голос Годайме, отдававшей приказы главам кланов, ровным клином следовавших за ней. Обито разглядел колыхающийся, темный хвостик Итачи и его затянутую в жилет спину, которую прикрывал верный балда Шисуи, и раз он был рядом с их молодым предводителем, то Обито там делать было нечего. Он пытался отмахнуться от Сакуры, норовившей при каждом удобном случае утянуть свою поклажу, которую Обито отобрал у неё после последнего привала несколько часов назад, когда они разделились с Казекаге и Суной на развилке. Девушка едва стояла на ногах от усталости, и только бы слепой не заметил, как тяжело ей тащить увесистый брезентовый вещмешок. Она ни разу глаз не сомкнула за все те дни, что они разбивали лагеря, собирали погибших, латали раненых и готовили потихоньку к отправке людей по несколько отрядов. Сакура безвылазно сидела в полевом госпитале и только успевала менять грязные перчатки и халат. Искалеченные, стонущие, орущие, контуженные, мертвые ниндзя с пугающей скоростью сменяли друг друга на её самодельном операционном столе, и скоро все её действия и даже эмоции стали механическими и натасканными. На третий день она даже плакать перестала, когда кого-то не удавалось спасти. Всё же ирьёнинам после войны было тяжелее всех. Обито на пару с Наруто носил ей сухпайки и иногда даже полноценную горячую еду. Они силком утаскивали Сакуру из палатки, провонявшей спиртом, палёной плотью и едкой кровью, прося кого-нибудь подменить её, по пути хватали за шкирку брыкающегося Саске, без которого Наруто сам бы есть не стал, где-то цепляли ещё Какаши и шли к общему костру в центре лагеря, куда шиноби стекались на запахи еды, тепло и братский гомон сотен бойцов. Это место у огня было особенным для всех, словно скорбь по погибшим и пережитый ужас перед врагом на некоторое время отступали и прятались от заливистого, оглушительного хохота Наруто. Он улыбался, и все вокруг него тоже улыбались. Он балагурил на пару с Би, пока его страшный, суровый брат не видел и не мог затрещиной отправить на другой конец поля; он устраивал глупые состязания с Ли, когда того удавалось оттащить от искалеченного тела сенсея. Он однажды умудрился и Обито подбить на дурацкую борьбу на руках, потому что даже Какаши в этом деле ему уступал; его рабочую руку, вживленную ему в пещерах Мадары, только Цунаде-сама могла бы завалить со своей ненормальной силищей. Она же заставляла Сакуру хотя бы иногда дремать, если уж от полноценного сна девушка отказывалась. Свою шишоу Харуно слушалась: ещё бы не послушаться женщину, которая своим рёвом едва не снесла брезентовые палатки и за шкирняк выволокла полумёртвую от истощения ученицу, пихнув её, как сопливого щенка, в руки проходившего мимо Обито, потому что Какаши как один из командиров дивизий где-то носился по своим важным делам и не мог нянчиться с подопечными, как прежде. И с тех пор, как Годайме-сама, угрожая кулаком и неизлечимыми побоями, приказала глаз не спускать с сумасбродной дурочки, Учиха исправно выполнял свои обязанности, несмотря на то, что приходилось как временному капитану курировать ещё и людей своего клана, пока Шисуи был занят, будучи правой рукой главы. И сумку отдавать вовсе не собирался. Ему-то что будет от двух огромных вещмешков, а Сакура вон какая маленькая, едва-едва макушкой до плеч ему достаёт. Обито мог бы и её на закорках понести, но с подобным девочка точно мириться не будет. Плотные ряды деревьев и кустов скоро начали редеть, и впереди, между стволами, показалась широкая тропа, уводящая к ровной, чистой поляне. Ворота Конохи были распахнуты и все равно не могли уместить всех встречающих: Обито хорошо видел, какая там большая толпа. Их отряд ещё даже не показался, а гомон и крики жителей уже доносились до них. По команде командиров они снялись с ветвей и бесшумно, мягко приземлились на землю. Измученные дорогой и потрепанные, шиноби плелись к деревне и чем ближе подходили к родному порогу Листа, чем отчетливее слышали голоса односельчан, тем яснее каждый из них понимал: ничья жертва не была напрасна, никто из товарищей не отдал жизнь впустую. Их встречал дом запахами хвои, влажной после дождя земли и смолы от новой древесины в воротах; их встречали гигантские лица прошлых Хокаге, с которыми довелось биться спина к спине, и те защищали их там, на поле боя, так же рьяно и страстно, как и при жизни. Кто-то рядом с Обито вдруг расплакался и без приказа кинулся сквозь толпу к людям, кучковавшимся на другом конце полянки. Обито узнал вихрастую макушку Каору, мальчишку из Учих шестнадцати лет. Он остался круглым сиротой после той резни, как, впрочем, и многие дети их клана, с годовалой сестрёнкой на руках. К ней он и бежал, прихрамывая на одну ногу, и за ним сорвались остальные. Ни командиры, ни главы кланов, ни тем более Цунаде-сама никого одёргивать не стали. Обито как-то вдруг потерялся в скопище шиноби и гражданских. Он неловко комкал в руках лямки рюкзаков и глядел, как люди вокруг него кидаются друг на друга с объятиями, смехом и совершенно истеричными рыданиями. Даже Наруто куда-то убежал, хотя Учиха подозревал, что он мог ломануться только к Ируке-сану. Обито чувствовал себя неуютно: он стоял неуместной, одинокой глыбой в копошащемся море радости и, кажется, улыбался, потому что Каору всё-таки вернулся к сестрёнке, а сколько слёз было, что без него она совсем пропадёт; потому что даже сдержанный, строгий Итачи снизошёл до робкой улыбки, а дурачок Шисуи повис на Саске и нарочно его выводил; потому что вон там Сакура обнималась с родителями, и Обито подумал, что мог бы ради её счастливых слёз ещё разок прошерстить все чёртовы измерения Кроличьей богини. Он постарался подойти к ним как можно более незаметно и положил её рюкзак так, чтобы Сакура обязательно его увидела, а после сразу затерялся в толпе. Обито никто не встречал и не ждал, и он решил поскорее отчитаться перед Итачи и пойти домой. Вечером нужно непременно сходить к Рин: без него и Какаши за могилой никто не ухаживал и цветов не носил, а уже октябрь, наверное, там всё замело увядшими листьями и травой. Удивительно, но Итачи несколько рассеянно выслушал его и очень настойчиво попросил или даже приказал отдыхать столько, сколько нужно. Посетила мысль, что это, возможно, проявление своеобразной благодарности за спасение брата, но Обито отмахнулся от неё, пожал руки Шисуи и Саске и вновь нырнул в шумное море объятий, смеха и улыбок. У самых ворот его перехватили, сжав плечо: Какаши примостился рядом и, не убирая руку, посмотрел другу в глаз. Обито сразу после снятия Муген Цукуёми попросил Сакуру снова вставить Хатаке шаринган, который ему пришлось позаимствовать на время. Так было привычнее и спокойнее, так они будто постоянно приглядывали друг за другом, как Рин всегда хотела. — Хочу напиться, — Какаши в ответ расплылся в понимающей улыбке, кивнул и, приобняв Обито за плечи, потянул за собой. У них была долгая ночь, много разговоров, тишина дома Какаши, нарушаемая сопением дрыхнувшего Паккуна, и теплое саке. — Обито-сан, вы на миссию? А когда вернётесь? Он неопределенно пожал плечами и замедлил шаг, чтобы Сакура, выпорхнувшая из резиденции, нагнала его. Посылать шиноби на стандартные задания после войны начали не сразу. Мир оправлялся от последствий страшных событий, и в приоритете у всех стран и деревень в первую очередь было взаимодействие с союзниками для решения проблем глобального масштаба. Восстановление городов, селений и народного хозяйства, оказавшихся под ударом, оказание гуманитарной помощи пострадавшим, налаживание работы разрушенных торговых путей и портов, выплаты приличных компенсаций семьям погибших шиноби и гражданских, оставшихся без кормильцев: решить все поставленные задачи было не намного легче, чем осуществить тяжёлый процесс срочной мобилизации военных сил и подготовки необходимых для боевых действий ресурсов. Особенно остро стоял вопрос о дефиците ирьёнинов и свободных мест в госпиталях. Коноха посылала своих специалистов союзным странам, в которых с врачами было туго. Та же Сакура за несколько месяцев едва ли провела дома больше недели: её и ещё с десяток ниндзя-целителей в составе отряда гуманитарной помощи под строгой охраной лучших боеспособных шиноби гоняли по миру в горячие точки. Обито даже сопровождал её в нескольких экспедициях, но в основном его отправляли на более опасные миссии по подавлению активности резко разросшейся преступности на территории Страны Огня: ещё одно неутешительное послевоенное последствие. На этот раз Хокаге послала его разобраться с кучкой дезертиров, терроризирующих регионы на окраинах их границ и регулярно устраивающих облавы на продовольственные повозки для голодающих после войны жителей. Есть сведения, что там же пару недель назад пропал их ирьёнин и приличное количество медицинских, дорогостоящих препаратов, высланных Конохой. Ублюдки сбывали товар на чёрном рынке за ещё более бешеные деньги, а в госпиталях по прежнему умирали люди. — Пару недель меня точно не будет. Обито скосил глаз на Сакуру: у неё забавно раскраснелись на февральском морозе щёки и кончик носа, который она прятала в толстых складках шерстяного шарфа. Клиновидные, розовые ресницы ловили мелкие хлопья снега, и ей приходилось часто смаргивать влагу с век. Редкие прохожие украдкой поглядывали в их сторону. Обито ловил такие опасливые, заинтересованные взгляды с тех пор, как вернулся в деревню с Какаши после заварушки с ниндзя Киригакуре: на него глядели, как на одичавшего зверёныша — грязного, оборванного, заросшего и умытого кровью. АНБУ скрутили его сразу же, как он прошёл в ворота Конохи, нацепили чакроподавители, хоть он не оказывал сопротивления и не пытался сбежать, и уволокли, несмотря на то, что Какаши рвался следом и кричал так, как никогда в жизни себе не позволял. Обито только в их подземельях понял, что приказ о его аресте исходил не от Хокаге. Бойцы Корня на протяжении недели выбивали из него информацию всеми возможными способами: будь то физические пытки, ментальное вмешательство или промывка мозгов с целью либо завербовать, либо окончательно изнасиловать его покалеченную психику. В то время ему было абсолютно насрать на себя, на Коноху, на Мадару и на требования ублюдского старика сотрудничать. Его болезненный интерес к способностям Мангекьё и вживлённым в его тело клеткам Первого вынуждал истязать Обито до состояния полутрупа. Данзо калечил его много часов подряд, пытаясь заставить его сделать тело неосязаемым, и затем скрупулёзно, жадно наблюдал, как раны любой сложности зарастали на нём. Обито выдал всю информацию, которую имел в распоряжении, но это не подарило деревне какого-то особого преимущества, кроме осознания того, что все они в глубокой заднице. Тогда-то Шимура и помешался, наверное, на подозрениях в сторону клана Учиха и мысли, что где-то бродит сумасшедший призрак былой легенды, наточивший зуб на отвернувшуюся от него деревню. Ни Мадару, ни его следов, ни даже пещеры позже не нашли: старый ёкай умел подчищать за собой не хуже АНБУ. Он исчез и долгие годы не давал о себе знать, а Обито собирались устранить как дезертира, потенциального шпиона и просто бесполезный кусок дерьма, если бы Третий вовремя не вмешался и не забрал его из камеры. Личный отряд АНБУ Хокаге на допросе обошёлся без побоев и болезненных ментальных техник: шиноби из клана Яманака сами мягко перекопали ему извилины, так что Обито даже не почувствовал. Он мало что вообще тогда чувствовал. У него на руках всё ещё ощущалась тяжесть тела Рин, которое он тащил до самой деревни и которое у него вырвали из рук, когда навалились всем скопом и впечатали лицом в землю, а перед глазом — пробитая насквозь девчоночья грудь и ошмётки разорванных органов и сломанных костей в дыре. Его выпустили спустя почти три недели с ладно скроенной легендой о сфальсифицированной смерти под строгим надзором АНБУ, растянувшимся на долгие месяцы, пока Обито следом за Какаши сам не пошёл в их ряды, под полное подчинение Четвёртого. Он не мог больше жить с людьми бок о бок: на него пялились, как на вернувшийся с того света труп, зыркающий исподлобья мёртвым, мазутным пятном на изуродованном, зверином лице. Даже могилу свою видел: нарочно пошёл к ней посмеяться, а Хатаке его веселья не разделил. До начала войны взгляды в его сторону были настороженные, беглые, напуганные, иногда откровенно презрительные, и Обито как-то привык. За маской АНБУ он научился прятать лицо, и после отставки делал то же самое, воображая, будто фарфоровая рысь снова прилегает прохладой к обезображенному лишениями лицу, не по возрасту усталому и постаревшему. И теперь, когда отгремела война и его чествовали как героя Четвёртой Мировой, было непривычно не встречать опаски и отвращения в чужих взглядах. На него глазели даже больше, чем раньше, и Обито предпочел бы нацепить на себя тканевую маску, как у Какаши, или даже старую добрую анбушную рысь, лишь бы не краснеть от неловкости, когда открыто улыбались незнакомцы на улице, откровенно благодарили за что-то, девчонки игриво хихикали за спиной, чем-нибудь угощали. И на Сакуру рядом с ним смотрели странно, будто видели в их дружеских отношениях непозволительный подтекст. Это было глупо и стыдно, оскорбительно в первую очередь для девушки. Так думал Обито, когда под дурацкими предлогами убегал от неё. Ей, наверное, было бы неприятно, узнай она, как они выглядят в глазах окружающих. — Я пойду собираться, — он позволил себе на безлюдной улице плотнее укутать Сакуру в шарф. Ему показалось, что её щёки стали розовее на несколько тонов, но Обито не придал этому значение. В конце концов, в сумерках и не такое может померещиться. — Ты не обижаешься, что я тебя не провожаю? Поздновато как-то одной разгуливать. Сакура быстро-быстро закрутила головой и коснулась шарфа в том месте, где были его пальцы. Она улыбалась так снисходительно, словно Обито сказал несусветную ерунду. Да, наверное, сболтнул. Но у него всегда сплошная дурость изо рта лилась, когда девушка была рядом. Будто он снова подросток, по уши влюблённый и неуклюжий. Сакура убежала, на прощание размахивая рукой, и Обито ещё слышал вдалеке хруст снега под её миниатюрными ножками. А на следующий день, в шесть утра, она ждала его, сонная, у пустынных ворот с коробочкой военных пилюль её собственного изготовления и просьбой беречь себя. — Обито-сан, вы поранились? Она тянет к нему маленькие, нежные руки с зеленой чакрой на кончиках пальцев всякий раз, когда Обито безрассудничает, и разочарованно отдергивает их, когда раны и ушибы затягиваются на нём сами по себе. Ей стыдно от того, что она расстроилась, её шея и щёки отчаянно краснеют и бледные губы дрожат в неловкой улыбке. Обито осторожно ерошит розовую макушку, мучает губы и искалеченную половину лица в ободряющей ухмылке и старается не слишком сильно таращиться на её ладошки. Ему все время хочется снять с них перчатки и пощупать мягкие, розовые подушечки по-девчачьи мелких, тонких пальцев, пахнущих травами, изношенной кожей и лекарствами. На его огромных ладонях мозоли толщиной с добротный кусок наждачной бумаги, белесые рытвины старых шрамов и кровящие мальчишеские заусенцы у коротких ногтей. Обито боится своими лапами её руки поцарапать или сжать неосторожно, хоть он и знает, что Сакура могла бы одним ударом сломать ему кости в теле. Поэтому на ладони её не смотрит. И вообще на неё всю не смотрит, а если нужно, то только украдкой и быстро. — Обито-сан, вы не голодный? Сакура комкает в руках бенто, которое притащила на тренировочный полигон для своих ребят и сенсея, раздаёт им порции и глядит на него исподлобья, пряча пунцовые уши под вьющимися от влажной жары волосами. Обито чересчур громко и быстро отвечает, что мог бы съесть целого биджу, садится рядом с Какаши, поджимая под себя ноги, и принимает порцию из её рук. Он невзначай трогает её пальцы: они тёплые, немного мокрые и такие мягкие, что ему хочется все десять в ладони смять. Сакура вспыхивает и становится ярче собственных волос, но Обито думает, что это, наверное, из-за страшной июльской жары. Не из-за него же, в самом деле! Саске молча жуёт, осторожно стирая свободной рукой пот с висков и лба; Наруто чавкает, взвизгивает от удовольствия и получает от девушки палочками по макушке, а Какаши искоса пялится черным, умным и насмешливым глазом на друга так, что Обито неожиданно смущается и хочет выколупать его палочкой. Какаши знает, что он давно уже не чувствует голода и в еде не нуждается. — Обито-сан, вы же не забыли, что сегодня медосмотр? Не вздумайте опаздывать! Он бессовестно опаздывает на добрых тридцать пять минут, и Сакура успевает принять большую часть записанных к ней шиноби. Он слышит даже в коридоре её взбешенное рявканье на нерасторопного ниндзя, умудрившегося прятать вывихнутую руку больше недели, и внезапно очень хочет сбежать, потому что бедняга вываливается из кабинета весь бледный, взъерошенный и с исцеленной рукой. Очередь к Шизуне-сан и другим ирьёнинам подлиннее будет, но Обито предпочел бы затесаться к ним и встать позади флегматичного, тихого Итачи, кивнувшего ему с другого конца коридора. Обито почти решился дать дёру и все же передумал: Сакура всегда очень скрупулёзно относилась к состоянию вверенных ей пациентов и уж тем более своей команды и друзей, и то, что Обито тоже удостаивался такой нежной заботы, волнения и немного агрессивной опеки, было так приятно, что можно было бы и потерпеть выговоры. О нем после Рин никто так не заботился, наверное. Дурак Какаши со своими попытками вытащить его пошляться по Конохе и подремать часок другой где-нибудь в тени парковых деревьев или у реки, лишь бы не являться вовремя на встречи, не считается. Сакура за несколько дней до медосмотра предупредила его и очень ясно дала понять, что будет ждать, чтобы лично осмотреть. Они оба так хорошо понимали, что Обито эти профилактические проверки даром не нужны и что вживленные клетки Шодай-сама свою работу делают быстрее, чем Минато-сенсей носился со своим Хирайшином по Конохе при жизни, но обоюдно предпочитали игнорировать этот факт. Сакура была убеждена, что нужны осмотры хотя бы его неимплантированных частей тела. Обито клятвенно пообещал, что будет исправно приходить на все приёмы, если ей так спокойнее. Он входит к ней с неловкой, виноватой улыбкой, робко машет кистью, стараясь привлечь внимание, и, когда она отказывается даже смотреть на него, осторожно присаживается на кушетку. У неё от обиды лицо идёт красными пятнами и смешно морщится кончик носа. Сакура увлечённо строчит в его медицинской карточке, и до Обито доносится агрессивный скрип ручки об истерзанные листы. Ему хочется как-нибудь глупо пошутить, потому что она всегда смеётся над его шутками, даже если они бывают нелепее, чем у Наруто, но Сакура резко поднимается из-за стола, поправляет перчатки с липким скрипом и встаёт перед ним, подбородком дергая на его жилет. Обито послушно стягивает его и замирает под тёплой медицинской чакрой, сканирующей его сквозь тонкую ткань водолазки. — Вы опоздали. Её молчания никогда надолго не хватает. Сакуре привычнее и легче громко и грубо отчитать, чем молча давить на совесть, и Обито это качество очень в ней любит. Он сам такой. — Котят с дерева снимал, — обезоруживающая улыбка и зеленые тени от свечения лечебной чакры причудливо искажают шрамы на правой половине лица. — Там целый выводок был, не меньше пяти! Тонкая, розовая бровь нервно дёргается вверх. Сакура смотрит с таким скепсисом, с каким обычно разглядывает Наруто, прежде чем отлупить его светлую, лохматую макушку. Обито хочет верить, что на него она руку не поднимет. — Ого, целых пять? Натянутая улыбка и морщинки-лучики в уголках глаз почти такие же фальшиво-доброжелательные, как у Кушины-сан с занесённым кулаком и вставшими дыбом волосами. — Представляешь? Обито хихикает и приподнимает руку, когда теплая ладонь скользит по рёбрам. У него мурашки ерепенятся и бегут вслед за её пальцами, оглаживающими бок. Лучше бы она его ударила. Мурашки и жар чужой руки сползают вниз, туда, где им при ней лучше не быть. — Что вы мне голову морочите? Обито почти не слышит её ворчание. Он хочет просунуть её ладони под водолазку и прижать их к животу теснее. Ему приходится изнутри прикусить щёку зубами, чтобы не ластиться к её касаниям, не развести ноги шире и потянуть её к себе ближе, намного ближе, чем того требует стандартный осмотр. У него страшно горят уши, как если бы ему снова было двенадцать, а Рин бинтовала его чумазые, израненные сюрикенами ладони. — Нет, я не вру! — Обито хватает девичью кисть, повисшую почти рядом с косой мышцей живота, уходящей под пояс штанов, и заставляет вскинуть на себя взволнованную малахитовую глубину в кайме розовых, мягких ресниц. — Гляди, даже поцарапали. Он тычет пальцем в три небольшие царапины на скуле и пожёванный хрящик уха. Котята оказались слишком буйными и цеплялись за всё, что попадалось им под лапки, будь то его одежда, лицо или даже уши, пока дети не собрали их в корзинку с благодарностями. Обито взахлёб рассказывает, как лазил по деревьям и по очереди вылавливал в густой листве крошечных, пищащих комочков, как прохожие смеялись, а дети внизу галдели, но замолкает, когда к щеке прижимается тёплая мягкость чужой ладони и залечивает пустяковые ранки, которые сам он нарочно оставил и не стал исцелять. — А травмы оказались такими серьёзными, что сами вы их не излечили? — чакра гаснет, а рука на его лице никуда не исчезает. — Да, — лепечет Обито и сжимает запястье Сакуры, когда подушечки её пальцев робко гладят его под мочкой уха. Он чувствует вздыбленные на хребте волоски, жар на щеках и ненормально сильное желание поцеловать заботливую ладошку, прижимающуюся к его лицу. Он вдруг пугается. Пугается её близости и своей податливости; заботы, которой не заслужил, и бесконечной привязанности в её добрых глазах. Ему страшно заглядывать за спину девушки, потому что там всегда стоит она, бестелесная, безголосая и мёртвая. Она — его немая вина и тяжёлый крест на истерзанных плечах. Она — его боль и нежная, умершая любовь. Обито, постаревший от страданий и ненависти к себе, закрытый для жизни и мира, с таким грузом на душе и помешательством в голове не достоин того, чтобы девушка — в свои девятнадцать почти девочка для него — льнула и тянулась к нему с отчаянным желанием позаботиться и пригреть. Это, наверное, омерзительно — прикасаться к отмершей половине его тела, видеть изуродованное шрамами и пустой глазницей лицо, смотреть, как он корчит гримасы нечувствительными мимическими мышцами, когда хочет улыбнуться. Он точно знает это, видит по глазам людей, по их брезгливым физиономиям и испуганным детским крикам. Обито никогда в жизни бы не хотел, чтобы Сакура его нелюдимостью заразилась, чтобы на неё пялились так же неодобрительно, как когда-то на Какаши, когда он везде таскал молчаливого, озверевшего от потери и пыток в подземельях Корня Учиху с собой. Она такая чистая и яркая, что Обито на неё иногда бывает больно смотреть. И так всегда должно быть. Сакура впереди, а он — позади, как её тень — одноглазая, косматая, безобразная и хмурая. — Я пойду, — Обито отнимает от лица ласковую ладонь и поднимается. Ей приходится задрать голову, чтобы ошпарить его грустью и непониманием в исказившихся чертах лица. — Какаши меня заждался. Обито выскальзывает в окно, заразившись, видимо, от друга некрасивой привычкой. Рифлёная подошва сандалий хрустит пылью и мелким сором на прожаренной полуденным солнцем стене, по которой Учиха переползает на крышу и несётся в сторону кладбища. Там его заждалась Рин и умирающее даже в его памяти прошлое.