Отпуская прошлое

Скрученное в воронку пространство с чудовищной силой притяжения всосало их и так же бесшумно выплюнуло во мрак душной, влажной дыры. Пахло прелой сыростью, промозглой и липкой, совсем не похожей на ту, что была в пещерах предка Учих. Тамошний холод — сухой, колючий и пыльный — проморозил его до костей на всю оставшуюся жизнь и едва не сжег ему воспалённые лёгкие в страшной горячке от тяжёлой пневмонии, которая его не убила только из-за вшитой в тело дряни. Его глаз вспыхнул, разрезал темноту пронзительным багрянцем, машинально сканируя тусклое помещение, судорожно вертясь в глазнице в поисках опасности. Вышедшая следом за ним из Камуи Сакура заметно пошатнулась, и он невольно подался к ней, протянув руку, чтобы удержать, но вовремя отдёрнул себя. Перчатка на сжатом кулаке слабо заскрипела; эмаль на зубах, прокусивших щёку изнутри, — тоже. Благо, она не заметила, растерянно вертя головой в темноте, как слепой котёнок, пока глаза привыкали к непроглядной толще мрака. Стены и низкий потолок, облепленные плесенью, будто трупными пятнами, наседали со всех сторон и дышали на них запахами разложений и застоявшейся, тухлой воды. Казалось, что они застряли в кишке исполинской твари и медленно варились в её тяжёлом смраде. — Обито-сан, — шёпот за спиной прогнал марево, в котором коридор дышал и пульсировал, точно живой, поглощая звуки, дыхание и даже их самих. — Я здесь. Обито обернулся, выцепив взглядом розовую макушку, и она вперилась в карминовый блеск его глаза как в единственный видимый объект в кромешной темноте. — Держись ближе. Она безропотно прильнула спиной к его спине, принципиально не касаясь даже его одежды, но Обито всё равно чувствовал её напряжение и литую боевую стойку. В её руках тихо лязгнул кунай. — Нас же должны были встретить, — невозмутимость в её голосе была почти безукоризненной, но нервное дыхание выдавало с потрохами. Он не мог её осуждать: острое чувство незащищённости, зыбкости их положения в логове потенциального врага, пусть и мнимо усмирённого на время, кислым, тошнотворным привкусом оседало на языке. И всё равно у Обито было преимущество в виде шарингана и возможности оставаться неосязаемым, а у Сакуры, дезориентированной и ослеплённой, — ничего, кроме предчувствия, рефлексов и его надёжной спины. Он решил отказаться от второго козыря: если его вдруг атакуют, девочка не должна попасть под удар. — Да, — Учиха осторожно выудил из подсумка сюрикены, когда воздух заметно переменился, — должны были. Гнилостный, влажный сквозняк донёс до них глухие, грузные звуки. Обито напрягся, вытянулся в струнку и застыл, пытаясь уловить источник звука. Сакура позади делала то же самое: она невольно прижалась лопатками ближе и даже дыхание затаила. Несколько бесконечных секунд не слышно было ничего, кроме приближающегося странного шарканья, из-за акустики рикошетом отлетающего от стен и гудящего даже над головой. А потом у Обито на затылке волоски дыбом встали от явственного чужого присутствия. Как боец, в большинстве случаев привыкший полагаться на свою уникальную технику и не имеющий теперь возможности использовать её, он чувствал себя обнажённым и беспомощным, оттого взведённые до предела рефлексы среагировали раньше, чем Обито вообще успел что-то понять и разглядеть. Он вслепую схватил тощее девичье запястье и в развороте поменялся с Сакурой местами, грубо пихнув её за спину и оттеснив к стене. — Да что вы... Она упёрлась руками в его лопатки и взволнованно задышала ему в затылок, пытаясь выглянуть из-за плеч. Её раздражённое, горячее сопение явно не обещало ему никаких благодарностей за унизительную для ниндзя опеку. — Рот на замок. Сакура задохнулась в возмущении, но пререкаться не стала: звук приближался, становился отчётливее, громче, и на каждое шарканье в его пальцах появлялось по одному сюрикену. В ту секунду, когда бледный, дрожащий свет и очертания явно живого существа показались в глубине коридора, когда чужая чакра обдала его с ног до головы, сталь вспорхнула с кончиков его пальцев и с тихим свистом метнулась во мрак. Тупой, приглушённый звук, с которым они вонзились во что-то, не имел ничего общего со скрежетом металла о каменную кладку стены, и кряхтение существа из темноты было теперь вполне узнаваемым. — Тише-тише! — примирительно поднятые с факелом руки и взволнованный голос старого товарища заставили Обито выдохнуть и отцепиться от стены. — Это всего лишь я, семпай! Чуть не убили... По-совиному широко распахнутые, мазутные глаза, поблескивающие из-под протектора Листа, настороженно оглядели их, будто все ещё сомневались, что в катакомбах Змеиного Саннина могут бродить настоящие живые души. Ямато с облегчением приближался к ним, и по мере того, как он становился ближе, Обито отходил дальше от Сакуры. Она выбралась из его импровизированного укрытия, пренебрежительно отряхиваясь от пыли, и вперила пронзительный взгляд в его затылок. Он не оборачивался, но остро чувствовал, как раздражение и возмущение клокочут в ней. — Где это вас выкинуло? — Ямато нервно оглядывался по сторонам, изо всех сил стараясь игнорировать недовольство, которым несло от Обито. — Я в другом месте ждал, а сюда еле добрался. Проклятая дыра! Сам ёкай ногу сломит, пока разберётся тут. — Я следовал твоим координатам, — чересчур сдержанно огрызнулся и тут же прикусил язык, когда Ямато едва заметно дрогнул под тяжёлым давлением его ожесточённого тона, обрубающего на корню дальнейшие оправдания. — Но я давал другие... — и тут же захлопнул рот, когда багровое лезвие шарингана полоснуло по нему тяжестью и предостережением. Ты облажался, сквозило изморозью в его хмуром взгляде, ледяном голосе, пренебрежении, с которым он прошёл мимо подопечных и шагнул в том направлении, откуда прибежал Ямато. Сакура проводила его удивлённым взглядом. Видит Ками, он не хотел грубить, не хотел обвинять в некомпетентности, не хотел смотреть с презрением. Он оставил эту несносную часть себя в прошлом, когда АНБУ под его командованием изо дня в день ходили на острие ножа и фильтровали каждое слово, взгляд, вздох, лишь бы не провоцировать капитана. Обито наказывал жестоко, вопреки предупреждениям начальства и разочарованию в глазах Третьего, сенсея и Какаши. Теперь то же желание сорвать на ком-нибудь злость искушало его с каждой вспышкой мигрени за пластинами черепа, с каждым глухим отзвуком лёгкой, женской походки за спиной, с каждым всполохом воспоминаний, оттиском оставшихся на сетчатке. Прикрой веки, и снова она перед глазами, ещё более реальная, чем во сне, ожившая от остаточного ощущения её тугого, горячего тела между грязной стеной и его спиной. У него на затылке до сих пор мурашки клеймят кожу, выжженную её тёплым дыханием. Он не знает, что бы сделал, если бы повернулся к ней лицом, если бы Ямато не пришёл. Во тьме, не видя друг друга, предаться бесстыдству и слабости порочно легко. Можно представить, что это всё ещё его сон, болезненно настоящий, терпкий, нежный, как Сакура под его руками. Обмануться и вообразить, что боль и стыд не станут истязать его, когда он будет ласкать её лицо, запомнит губами точеные черты даже лучше, чем проклятым додзюцу, поцелует веснушки на её вздернутом носу и покатых плечах — десятки крошечных солнц, окропивших теплом и светом её кожу. Обито навострил уши, прислушиваясь к тихому перешептыванию Сакуры и Ямато за спиной. Они шли на приличном расстоянии от него, но так, чтобы свет факела мог держать Учиху в пределах досягаемости. Ему не впервой чувствовать себя лишним среди людей, но сейчас отчуждённость товарищей, пусть и спровоцированная им же нарочно, ощутимо задевала. Он невольно вспомнил, как в юношестве мучительно было чувствовать себя белой вороной рядом с одарённым сокомандником и гениальным учителем. Даже Рин, будучи куноичи с объективно посредственными способностями, достигла замечательных для своего возраста результатов в ирьёниндзюцу без достойного наставника. А Обито был бесполезен во всём, за что бы ни брался. Когда Какаши ставил ему это в укор, он злился только потому, что был с ним согласен. Но с приобретением силы, за которую было слишком дорого заплачено, он по-прежнему оставался обузой, тяжёлым бременем на плечах деревни, клана и кучки дорогих ему людей. Обито не знал, что было хуже: терпеть жалость и снисхождение из-за своей слабости и заурядности или страх и отвращение перед его силой — ненормальной, уродливой и до абсурда разрушительной в руках психически неуравновешенного мальчишки. Даже в родном клане-изгое он не смог прижиться: торчал, как сорняк, в запущенном терновнике, безобразный и косматый. Они, наверное, с ещё большим недоверием и настороженностью относились к нему, чем вся деревня вместе взятая. Чуяли, что он что-то скрывает (пусть и насильно), как зверь чует силки. Дошло до того, что его ни разу не позвали на собрание, и он узнавал подробности только от Шисуи, который почему-то решил взять на себя роль посредника и каждый раз прилежно исполнял обязанности, будто Обито было хоть какое-то дело до интриг клана. В своём пренебрежении и излишней мнительности Учихи были намного откровеннее: может, потому его не так сильно воротило от них. Было терпимо. Он даже лелеял мысль о том, что, когда его сородичи сорвутся с цепи, то его первым убьют как предателя за сношения с верхушкой деревни. Старейшинам и главе Корня не перепадёт такого удовольствия — это всегда поднимало ему настроение. Коридор был бесконечный. Он странно деформировал ощущение времени и пространства и само восприятие этих понятий. Даже Обито, много лет имея дело с пространственно-временной техникой, изучив её природу до основания и научившись пользоваться ею как вторым дыханием, был в смятении. Он знал в каком направлении идти благодаря редким, тихим комментариям Ямато. У него не было причин сомневаться в своём товарище как в проводнике в этом гиблом месте, но Обито не позволял ему шагать впереди. Ему спокойнее было, когда он прикрывал их сзади, а Сакура была в центре их крошечной процессии, за его спиной — в относительной безопасности. Скоро свет факела начал тускнеть, когда коридор сменил секцию, и путь им стали освещать замызганные, люминесцентные лампочки, грубо вделанные в ниши, прорубленные в каменной кладке. Их становилось всё больше по мере того, как они продвигались вперёд, пока тьма полностью не осталась позади вместе с вонью разложений, пылью и потусторонним ощущением чужого присутствия. Воздух переменился: стал немного чище из-за гудящих где-то в закоулках очистительных конструкций и вентиляционных шахт, но едкий смрад химикатов и дезинфицирующих средств прошибал забитые прелой духотой и сыростью ноздри. Ямато указал на распахнутую настежь дверь в конце коридора. — Он там вас должен ждать. — Ясно, — пробормотал Обито и незаметно замедлился, пропуская Сакуру вперёд. Она прошла мимо него и посмотрела странно, даже, кажется, сказать что-то хотела, но промолчала и оставила их позади. — Я ещё нужен буду? Ямато стоял прямо, с приевшейся выправкой АНБУ, и глядел сквозь него невозмутимо и выжидательно. Этот же взгляд Обито помнил у мальчишки, которого Какаши отбил у Корня и приволок к ним в группу. Учиха с горечью вспомнил, как он шарахался от него: в их скудном общении было столько формализма и холода, пока с другими Ямато охотнее шёл на контакт и был настолько открытым, насколько вообще может быть травмированный, асоциальный ребёнок. Он впервые тогда приревновал Какаши и к кому! К щенку, который цеплялся за его (ЕГО!) друга, а на него таращился так вызывающе, будто всегда ждал наказания за сам факт собственного существования. Сопляк увивался за Хатаке хвостиком и в рот заглядывал, а тот и рад был. Обито, не зная, куда деваться со своей ревностью, в которой никогда бы в жизни не признался, плевался насмешками и однажды ляпнул, что Какаши склонен жалеть униженных и несчастных отбросов, чтобы вина так сильно не грызла и чтобы по ночам не приходилось слишком часто сдирать с рук кожу под кипятком. Удовлетворение от ввёрнутой шпильки не пришло, когда Какаши вздрогнул, побелел и так посмотрел покрасневшим глазом, будто у него опять на руке труп девочки с развороченной грудиной висел. — Нет, наверное, — рассеянно отвечает Обито, пытаясь поймать осмысленный взгляд шиноби напротив. Немного поколебавшись, он неуверенно кладёт руку на его плечо и несильно сжимает. Ямато слабо вздрагивает, его неестественно огромные глаза становятся ещё больше. — Прости. — За что? — мужчина неловко потупился, покосившись на его руку, и смущённо опустил глаза. Обито мгновенно отнимает ладонь и прячет в карман, смутившись своей излишней самонадеянности. Он прямо сейчас вдруг осознает, что они с Ямато недалеко отошли от тех отношений, которые были в юности. Единственное, что их связывает, это Какаши и вынужденное сотрудничество. Более того, Учиха теперь крепко убеждён в том, что бывший боец Корня до сих пор не простил ему той выходки спустя столько лет. — За то, что повёл себя по-скотски. Я... не хотел. Хотел. Так хотел, что от раздражения и потребности его трясло изнутри, несмотря на все увещевания здравого смысла и остатков совести. Ему нельзя с людьми, у него не получается. Это уже не просто необходимость: это зависимость. Он болен. Ему физически нужно кого-нибудь мучить, причинять боль, быть жестоким, чтобы после своей виной упиваться и доказывать себе, что ничего хорошего он не достоин, что всё плохое происходит с ним по справедливости, как возмездие за всё, что он сделал, за то, чем позволил себе стать в своей слабости. Это жалко и трусливо, но даже эта жалость к себе поджигает в нём ненависть. Это катарсис. Извращённый и неправильный, но удовлетворение и очищение приходят к нему всегда и неизменно после тяжёлых сессий самобичевания. Его духовные акты самоистязания и самоуничтожения — зеркальное отражение намеренного физического причинения боли. Только Обито не вены себе режет, а сердце. Это участь хороших людей, с которыми случились плохие вещи, так сказал однажды Третий. Обито посмеялся над стариком тогда. Посмеялся бы и сейчас, будь тот ещё живой. Хорошие люди горе не так переживают: он знает, у него перед глазами было слишком много примеров. И как он может позволить Сакуре приблизиться к этому дерьму? — Гхм, я... — Ямато неловко отходит, почёсывая затылок, и смотрит куда угодно, но только не на Обито. — Я пойду. Недалеко буду, так что, когда закончите, я вас выведу. — Хорошо, спасибо. Мужчина дёргает плечом, что-то бормочет под нос и вжимает голову в плечи, пытаясь спрятать красные уши. — Блять, — Обито сплёвывает, чувствуя, как собственные уши пылают от стыда. Никогда в жизни... даже если душу испускать будет, никогда больше в жизни не пойдёт на поводу у седого сукина сына. "Будь дружелюбнее, Обито, он хороший человек..." — Чтоб ты сдох, Какаши, и твой Ямато вместе с тобой! Не оглядываясь более, Учиха идёт в сторону помещения, в котором пропала Сакура пару минут назад. Она, видно, догадалась оставить их одних: Обито не знал, как выразить облегчение, благодарный её деликатности. Перед ней краснеть было бы невыносимо. Он отыскал девушку не сразу. Чуднóе, светлое до рези в глазах помещение при первом впечатлении действительно поражало. Комната была огромной, но захламлённой всеми теми вещами и оборудованием, которые по стереотипам непременно должны быть в таких местах. Но нельзя было сказать наверняка с первого раза, где оказался: в операционной, лаборатории, библиотеке или морге. Здесь всего было понемножку, и Обито ничуть не удивился, когда на письменном столе, поверх оставленных в беспорядке исписанных листов, стояла банка с заспиртованным зародышем диковиного зверя. Она тут была как нельзя к месту. Учиха не мог себе представить, чтобы в этих подвалах существовала хоть какая-либо систематизация. Если бы он обнаружил расчленённый труп на обеденном столе, и то бы не растерялся. Сакура нашлась недалеко, у рабочего стола, недавно находившегося в чьём-то пользовании, судя по бардаку и огрызку яблока. Она склонилась над штативом с пробирками и с крайне озадаченным лицом изучала их содержимое, иногда переводя напряжённый взгляд на потрёпанный дневник, испещренный вычислениями, заметками и карикатурными иллюстрациями химических реакций. Обито подошёл ближе и едва успел заглянуть через её плечо, когда над собственным ухом прошелестело тихое: — Без респиратора так близко лучше не подходить. Сакура дёрнулась назад и неловко впечаталась спиной в грудь Обито и макушкой — прямо в подбородок. Легкая, слабая боль на мгновение отвлекла от того, как мягко её бёдра ударились о его. — Извини, — он поймал её плечи и осторожно отстранил, но она извернулась сама, поворачиваясь к ним с таким растерянным лицом, будто её застали за чем-то нехорошим. На бледных щеках ярко вспыхнули два болезненных, розовых пятна прилившей крови. Она упорно не смотрела на него, но что-то неразборчиво буркнула под нос и смяла в ладонях подол ципао. Осознание навалилось на него запоздало и слишком тяжело, как жар от пощёчины, боль которой приходит только после онемения щеки под ударом. Обито приложил все усилия, чтобы не таращиться на Харуно и не позволять себе думать о ней, о её острых лопатках и покатых плечах под его ладонями, о сорвавшемся дыхании и треморе в напряжённых мышцах, о её бёдрах напротив его — прямо там, где необходимо и болезненно жарко... — Вы держите токсины не изолированными, на открытом пространстве? Её голос заметно дрожал. Орочимару послал ей до отвращения довольную, странную улыбку, и Сакуру это смутило ещё больше. Обито видел, что скоро её мучительная неловкость превратится в горячий гнев, и она взбесится. — Я к ним невосприимчив, а гости у меня не так часто бывают, — жёлтые, нечеловеческие глаза хищно оглядели девушку и только после лениво скользнули к Обито, будто заметили только теперь. — А, Обито-сан, приятно снова видеть тебя. Ты давно не заглядывал... Обито следил за ним. Ему не понравились ни его взгляд, ни ухмылка безгубого, широкого рта. Его внимание было слишком пристальным и беспочвенным, а это даже хуже. Учиха не понимал, что забавного увидел Змеиный Саннин. Когда он чего-то не понимал, то мог становиться чересчур вспыльчивым, а с Орочимару нельзя бросаться в крайности: у него хватит наглости выставить их и отказать в сотрудничестве даже под угрозой наказания. — Не юли, ближе к делу. Мне нужно повторять, зачем мы здесь, или ты соизволил ознакомиться со свитком, который я послал? — Хм, я теперь встал на путь исправления, ты же знаешь, — длинный, узловатый палец, издалека походящий на когтистую, белую куриную фалангу, смахнул с поверхности металлического стола несуществующую соринку. — Откуда у законопослушного гражданина может быть информация о теневых рынках? Он уставился на Обито острым, цепким взглядом, немигающим и жадным, будто каждое слово успевал ловить прежде, чем оно обретёт форму и сорвётся с его губ. — По старой памяти, — процедил Учиха, удерживая зрительный контакт. — Я давно завязал. Обито вспыхнул и насилу прикусил язык, проглатывая ругань, когда Орочимару небрежно отвернулся от них, потеряв интерес. Он предвкушал чего-то другого, а разговоры по делу явно не занимали его так, как должны были. Учиха другого и не ожидал, если быть откровенным. Его бы больше насторожили восторженное, поспешное согласие и ярый альтруизм, которым Саннин явно не страдал. — Месяц назад границу страны Огня пересёк некий груз с эскортом из нанятых нукенинов, — Орочимару стоял к ним вполоборота и по-прежнему не выказывал ни малейшей увлечённости беседой. — Они проскользнули через прорехи в барьере и мимо патруля, сменяемого каждые два часа. В 16:45 их задержал часовой на въезде в Химачи, обыскал повозку и без дальнейших вопросов пропустил дальше. Решили идти в обход, мимо Конохи: от тамошнего патруля они бы не отделались простым дзюцу маскировки. Сигнатуру чужой чакры, исходящую из крытой телеги, засёк бы любой сенсор в ранге чунина. Установили слежку, но конвой вместе с грузом в пять утра как сквозь землю провалился. Ни единого следа, — бледная нитка губ дрогнула в снисходительной улыбке. — Скажи, если я спущусь сейчас на нижние ярусы, то какова вероятность, что получится уловить следы чакры из той самой повозки, которую засекли в Химачи? — Хм, кажется, я старею. Или вы стали работать лучше? В хриплом смешке было столько издёвки, что, будь Обито намного моложе, не сдержался бы — огрызнулся и полез в перепалку, лишь бы стереть гадкую ухмылку со скуластого, звериного лица. Орочимару и не отрицал своей причастности к делам контрабандистов и работорговцев, чьими услугами не переставал пользоваться в эти годы ни разу, несмотря на амнистию и постоянную слежку. В его довольном выражении лица было паскудное одобрение, будто они дети, а он им подкинул загадку и теперь радуется тому, какие смышлёные оказались его отсталые, низшие игрушки. — Ты ни во что не ставишь Коноху. Пользуешься лояльностью деревни и прикрываешься оказанной нам услугой, до которой снизошел только потому, что твоя задница тоже подгорала. Признай, тебя ведь поимели не хуже Альянса. У Обито язык чесался плюнуть в него этим последние годы. Ещё на поле боя хотел, да случай никак не подворачивался. Он отказывался думать о том, что сейчас, возможно, настраивает против сотрудничества наилучшего и, к сожалению, единственного информатора, который оказался в их распоряжении по чистой случайности. — Ты очень оскорбляешь меня подобными обвинениями, — его улыбка росла вместе с раздражением Обито в геометрической прогрессии. Он издевался. Откровенно и по-детски. — Могу и отказать в сотрудничестве. Они уставились друг на друга: Орочимару в предвкушении, Обито — в медленно закипающем бешенстве. С ним давно такого не было, и прямо сейчас он не знал, как взять себя в руки и не опозориться окончательно. В юности Учихе никогда не удавалось успокоиться самостоятельно, и Какаши всегда был рядом именно для этого, как подстраховка. Он мог увести разговор в другое русло, мог отвлечь внимание от Обито и дать ему время на передышку, мог в самых запущенных случаях даже влезть с ним в драку и позволить выпустить пар. Теперь Какаши рядом не было, а кровавая пелена перед глазами становилась гуще, ярче. Его утренняя мигрень превратилась в натуральную пытку, и от боли в черепе, методичной и тяжёлой, он терялся и злился, как напуганный, одуревший от ранения подстреленный зверь. Он бы кинулся на него. Безрассудно и дико, потому что его заебало это утро, это задание, это отвратительное подземелье, Какаши и Ямато, вся Коноха, его слабость и шаткий контроль, выстраивавшийся годами и разрушенный одной ночью, одной случайной близостью мгновения назад. Ладонь засвербила, когда внутри ощутимо начал формироваться отросток, и Обито сжал дрожащий кулак, стиснув кисть другой рукой. И прежде, чем рассудок окончательно покинул его, утонув в багровом мареве, прохлада спокойствия нахлынула на него с такой силой, что едва не подкосились ноги. Тонкие пальцы, студёные и лёгкие, как скрытый, чистый родник в нише между валунами, обхватили его горячее запястье с поразительной силой. Она бы сломала ему кости, если бы сжала ещё немного, но хватка отрезвила его не хуже, чем тяжёлый кулак друга, разворотивший губы в кровь. — Не откажете. Мужчины посмотрели на неё синхронно, будто кто-то хлестнул между ними плетью и разорвал разбухающую нить напряжения. Сакура была такой маленькой рядом с ним; едва ли её заметишь за его спиной, если копна розовых волос и недовольное ворчание не выдадут. Но её решительный взгляд и недрогнувшие пальцы на его руке оказались для него в эту минуту внушительнее собственной злости и клокочущих эмоций, раздирающих изнутри. Обито глубоко вздохнул и понял, что всё это время даже не дышал. Ладони перестали трястись, и уродливый нарост, едва не разорвавший его плоть и перчатку острием, разгладился под кожей. Яростная пульсация крови в голове, синхронизирующаяся с наплывами импульсов боли под скальпом, теперь присмирела и стала досадным отголоском редких спазмов. Сакура отпустила его руку, когда жар его тела перестал прожигать плотную кожу её перчаток и снова стал приемлемой температуры. Обито понурил голову. Он хотя бы сдержался и не активировал инстинктивно шаринган — это внушало ему робкое облегчение. Его бешенство, покоробившее железный самоконтроль, выразительно отразилось только в ненормальной бледности лица, трясущихся руках и всплеске чакры до критической отметки. Его лицо при этом всегда застывало, становилось восковым, почти мертвым, и ни единая мышца не давала слабину под прессом напускного равнодушия, пока внутри от ярости вскипала кровь. Изменения могли почувствовать только сенсоры или те, кто даже в остекленевшем взгляде способен был усмотреть предостережение... близкие, которым было не всё равно на его сумасшествие. Посторонние никогда не замечали и не могли вовремя дать заднюю и оставить его в покое. Он научился прятать за безобразным лицом всё, что делало его человеком или зверем. — Почему ты так уверена, девочка? — хлёсткая, острая желтизна впилась в Сакуру выжидательно и несдержанно. Он смотрел так, будто мог проглотить её прямо сейчас, что бы она ни сказала. Но она промолчала и зачем-то потянулась в сумку, не сводя сосредоточенного взгляда с мужчины напротив. Выражение его лица было неожиданно заинтересованным. Проблеск человеческой эмоции, почти по-детски непосредственного любопытства, сделал его физиономию ещё более отвратительной. — Что это? Обито уставился туда же, куда таращился в недоумении Орочимару, — на свёрток в руках Сакуры. Запечатанный свиток. Она протягивала его Саннину с совершенно непроницаемым лицом, так что даже Учиха не мог прочитать на нём ни единой мысли. — Цунаде-сама велела передать лично вам в руки. Обито напрягся. Он видел свиток впервые, ещё вчера о нём даже речи не было. Почему она не сказала? Почему промолчала, если это напрямую касалось их задания? Он уставился на неё слишком пристально, откровенно, красноречиво выражая недовольство и недоумение взглядом, которым никогда бы на неё не посмотрел, пока Орочимару возился со свитком, полностью абстрагировавшись от своих непрошенных гостей. Она должна была чувствовать его требовательное, настойчивое внимание, даже слепой бы почувствовал, но ей хватило терпения игнорировать его и упрямо смотреть перед собой. — М, с Химе, как всегда, приятно иметь дело, — довольное воркование вынудило Обито отвернуться. Он постарался сделать вид, что нисколько не удивлён и знал о письме. Сегодня Учиха уже достаточно выставил себя дураком. — Пройдёмте. Орочимару поманил их за собой вглубь заставленной лаборатории, к книжным стеллажам у дальнего конца. Напротив умещался добротный металлический стол, вычищенный до скрипа и до того здоровый, что двое мужчин с трудом бы его сдвинули. Обито не хотел знать, как можно воспользоваться такой огромной площадью и зачем её драить до блеска и несмываемой вони антисептика. Пока что на нём были хаотично разбросаны чертежи, свитки, мятые колтуны бумаги и письменные принадлежности. Орочимару рассеянно поковырялся в них одной рукой — его внимание всё ещё было сосредоточено на письме от Хокаге, по которому он несколько раз пробежался глазами — и, нарыв что-то, нетерпеливо протянул им карту. По крайней мере, хотелось бы так называть засаленный, пожелтевший огрызок свитка с криво намалёванными от руки ориентирами, пометками и комментариями. Брезгливо наморщив нос, Обито двумя пальцами взял карту за драный край и поднёс к глазам. Что ж, она хотя бы не времён Сэнгоку Джидай, как ему показалось изначально, относительно свежая. — Надеюсь, ею никто не подтирался, — Обито покрутил карту перед лицом Сакуры, но она только закатила глаза на его неуместный сарказм и вырвала у него из рук их путеводитель, пристально уткнувшись в него носом. — Там обозначены все места, где на ваш груз могли бы положить глаз. Стоит отдать должное, карта была составлена весьма точно. Были выделены даже такие точки, о которых ни разведка Листа, ни Обито ни разу не слышали. Иные рынки они несколько лет вообще не могли накрыть, даже выйти на их след, но они были прямо тут, на засаленной бумажке как на ладони. Трудно было представить, что Хокаге пообещала такого в обмен на ценнейшие данные, но, судя по довольной змеиной роже, для неё сделка шла явно в ущерб. — Информация не устаревшая? — ему нужно было знать наверняка, он научился быть дотошным и недоверчивым, а если его подозрения и могли оскорбить Орочимару, было наплевать: шаринган считал карту до последней рыбацкой деревушки с запрятанной базой торговцев наркотиками. Теперь они могли бы найти всё, что им нужно, и без карты. — Я лично проверял и обновлял данные. — Вы можете предположить, кто стоит за этим? Сакура вздернула взволнованный взгляд, когда почувствовала, что время их пребывания в гостях у Саннина подходит к концу. Она с самого прихода мусолила в голове этот вопрос, и теперь смотрела в ожидании, почти с надеждой в доверчивых, зелёных глазах. Обито с горечью отметил про себя, что она не потеряла веру в людей, даже в самых недостойных. Даже в него. — Не имею ни малейшего представления. Под мягкостью заискивающего тона всё ещё несло лукавством. Если бы Орочимару хотел солгать, он бы сделал это и сделал так, что даже Обито бы купился. Но он не лгал: его глупая забава по-прежнему доставляла ему удовольствие. — Брешешь. — Моя помощь равноценна оплате, — письмо от Хокаге демонстративно пошуршало между ними как доказательство уже выполненных условий. Он действительно помог им сверх меры, и требовать большего участия не представлялось возможным. Информация всегда стоила много больше даже человеческой жизни, а в послевоенное время цена стала немыслимой. Обито готов был уйти прямо сейчас без прощаний и уж тем более без благодарностей, но когда он почти сжал запястье Сакуры, собираясь активировать Камуи, тот же добродушный, мягкий шелест, заставший их врасплох давеча, заставил его остолбенеть. — Хотя... я бы советовал сначала наведаться в Минами. Слышал, недавно там объявилось нечто весьма занимательное. Вы, Учихи, нынче разбрасываетесь такими сокровищами! Обито потребовалась доля секунды, чтобы осознать подоплёку его слов. Даже сердце зашлось в груди, оглушённое догадкой, до смешного тривиальной и такой простой, что он не верил их удаче. Сакура в явном замешательстве смотрела на него, не решаясь потребовать ответов при постороннем, но он дал понять, что они поговорят после. — Я тебя понял. Орочимару кивнул, донельзя довольный чем-то, что уже вряд ли относилось к сделке с Цунаде. Обито проводил его тощую, патлатую фигуру взглядом. Он не понимал его и, по правде говоря, не хотел понимать. По крайней мере сейчас. Учиха только надеялся, что их не сбивают забавы ради со следа и в Минами действительно окажется то, на что расплывчато намекнул Саннин. Впрочем, у них в любом случае не было выбора: нужно было откуда-то начинать, и если первую зацепку подкинул человек, которому в других обстоятельствах он не доверил бы даже кунай посторожить, то сейчас, лишённый более удачной альтернативы, Обито пошёл ва-банк и положился на его сведения полностью. Он чувствовал, что готов был на ещё большее безрассудство, если бы это помогло облегчить им задачу и как можно скорее закончить миссию. И часа не прошло с начала их задания, но Учиха Обито уже чувствует себя в глубокой заднице. — Нам пора... — Что это было? — внезапно перебила Сакура, и всё наваждение и глубокая задумчивость схлынули с него, как грязь под напором воды. Растерянный и слегка смущённый взглядом девушки, Обито пялился на неё несколько секунд, пытаясь понять, что он снова сделал не так. Её внезапная смена настроения никак не помогала. — О чём ты? — Там, в подземелье, — её голос стал тише, взгляд — напряжённее, жёстче, будто она собиралась его отчитать. Уже это делала. — Что это было? Он ненавидел, когда его отчитывают. — Не думаю, что сейчас уместно обсуждать... — Вы вообще меня ни во что не ставите? — она вспыхнула мгновенно, как вспыхивает в глубокой черноте алый шаринган и полыхает, подпитываемый гневом и отчаянием. — Я не сопливый генин, сама могу постоять за себя. Обито не мог похвастаться тем, что знает женщин и умеет находить с ними общий язык, но сейчас он не сомневался в своих ощущениях: она сорвалась вовсе не из-за назойливой опеки. Чёрт, лучше бы из-за неё. — Послушай... — он старался говорить спокойно, но понял, что цедит слова с раздражением, почти со злостью выплёвывает их, вымотанный своим едва утихшим эмоциональным всплеском, взведённый до предела усилиями, с которыми сдерживает себя, и тем, как она невероятно красива в своей ярости. Все его проблемы и волнения становятся незначительны перед этим озарением: она прекрасна, и на этом всё. Это константа, точка, факт, перед которым он позорно бессилен. Что бы с ним ни происходило, Обито забудет своё имя, своё горе, свою вину, себя и даже (о, боги) Рин, когда Сакура, вся зардевшаяся и дрожащая, откровенная и честная в своём гневе, взглянет на него этими невозможными глазами с влажной поволокой и вывернет его наизнанку. Как ему не злиться на себя, на весь мир и даже на неё просто потому, что за одно мгновение этого взгляда он продал бы свою жизнь, нынешнюю, прошлую и будущую? — Хватит. Сдувать. С меня. Пылинки. У вас нет на то права. Он умрёт прямо здесь, если не поцелует сейчас же её дрогнувшие в волнении губы и не обожжется обидой, исказившей их тонкую, чувственную линию... — Во-первых, смени тон. Я твой капитан и не намерен отчитываться за каждое свое решение и действие перед нижестоящим по званию. Во-вторых, ты высококвалифицированный медик и владеешь засекреченной государственной информацией, так что я за тебя головой отвечаю. В-третьих, я буду поступать так, как считаю нужным, даже если тебе это не понравится. Это ясно? Он по покрасневшему лицу видел, как она хочет съязвить, огрызнуться, спросить, какого чёрта он ведёт себя как мудак с явным биполярным расстройством и унижает её опекой, вопреки просьбам перестать, но она позволила себе только нахмурить светлые брови, почти выцветшие на киновари её ярости, сердито поджать побледневшие губы и отвернуться. — Сакура, — окликнул Обито, напоминая ей, что все ещё ждёт ответа, и сильнее выводя её из себя, — я задал вопрос. — Ясно, капитан, — тонкие крылья девичьего носа трепетали от тяжёлых, медленных вздохов. — И в следующий раз, когда тебе в руки попадёт нечто важное, — оттенок пурпура на её лице стал ещё гуще, — постарайся и меня предупредить. Хотя бы для проформы. — Есть. Никогда ещё в её тоне и выражении лица не было столько яда и обиды. Он проглотил это, отчасти удовлетворённый выходкой и до невозможности расстроенный тем, как холодно Сакура посмотрела на него, прежде чем развернуться и вылететь в коридор. Розовый шлейф коротких волос ещё успел взметнуться и хлестнуть по горящим от злости щекам, обнажая такие же пунцовые уши, прежде чем Харуно выскочила из лаборатории. Обито перевёл дух. На спине и затылке выступила холодная испарина от напряжения, но ему было так жарко, будто он находился в горячем источнике во всём своём обмундировании, да ещё подогревал его Катоном. Но в подземельях Змеиного Саннина было прохладно, а жар шёл у него изнутри, густой и тяжёлый. Он в глубокой заднице. — Строптивая какая. Кое-кого напомнила... Его убить мало за манеру подкрадываться сзади и шипеть, как гадина. Обито не стал бы сожалеть, если бы позволил дёрнувшейся руке впечататься в выбеленное лицо и расквасить локтем прямой, тонкий нос. Он бы не извинился, даже если бы Орочимару оторвал ему за это конечность. — Тебя не спрашивали. — У меня для таких тяжёлых случаев есть кое-что... Весьма специфичное средство. Сделает её, хм... немного отзывчивее, — у него снова чертовски сильно раскалывалась голова. Он измученно окинул навязчивого собеседника рассеянным взглядом; до него никак не доходил смысл его предложения и полной намёка ухмылки. — Правда, есть побочные эффекты... Не думаю, что у тебя есть в запасе время, чтобы справляться с ними. Его здоровый глаз нервно дёрнулся. Обито понял. К счастью, не покраснел и даже лицом не поменялся. Проглотить издёвку оказалось очень просто, а сделаться хладнокровным — ещё проще. Когда Сакуры не было рядом, даже дышать было легче. Он чувствовал, что снова контролирует себя, что он вновь в своей власти. Это придало немного уверенности, мимолётной, ведь ему всё равно придётся вернуться к ней. — Засунь его себе в одно место, — почти беззлобный тон и усталость в голосе смягчили оскорбление. Орочимару улыбнулся ему вслед немного ехиднее, когда Обито, не прощаясь, пошёл прочь. — Уверен, тебе понравится. — Как вульгарно! Удачи, Обито-сан! Его голос долетел до Учихи уже приглушённо, как из люка. Сумрак, разбавленный грязным, тусклым подобием света, вновь поглотил его тишиной. В этой тишине глас страха звучал пронзительнее, чем где бы то ни было. Он не мог перестать думать о том, что Орочимару понял всё, поэтому глумился. Теперь унижение не волновало Обито так сильно, как собственная откровенность, та, что из прошлого — мальчишеская и наивная. Быть открытой книгой, чистой и незапятнанной, в их мире было опасно, страшно. Им воспользуются, как делали уже много раз. Орочимару понял так скоро, но ничем, кроме насмешки и яда, его не задел. Для него это было шуткой, пренебрежительной и ничего не стоящей, но если бы на его месте был кто-то другой? Его слабость ходит подле него, яркое, маленькое и вредное, а он не может его даже защитить, не вызвав вопросов, не раскрыв самолично свою брешь. Как он закончит задание, если идёт в логово врага беззащитный и бессильный, выставляя свою ахиллесову пяту всем на потеху, чтобы точно знали, куда метить? И как он защитит её от себя... Тень, подмеченная чутким боковым зрением, заставила застыть с настороженностью и готовностью. Это всего лишь рефлекс, и Сакура поняла, поэтому не напугалась. Дала рассмотреть себя и только потом подошла. Не сказав друг другу ни слова, они отыскали Ямато и вслед за ним отправились по петляющим коридорам к выходу. Возможность воспользоваться Камуи даже не рассматривалась. Сакура ничего не сказала, а он не настаивал. Тем более Обито догадался, что она хотела бы попрощаться с хорошим другом сенсея и лично его поблагодарить. Ямато не пытался завязать разговор, видимо, всё ещё смущенный недавней неловкой выходкой Обито. Ему уже было плевать даже на это. Упорно храня молчание, достигли, наконец, последней развилки. Здесь было уже намного свежее, перестало смердеть гнилью и сыростью; пахло влажной землёй и травой. Негласно ускорились, даже Ямато побежал и растянул рот в скудной улыбке, когда нашарил замаскированную дверь. Обито немного посочувствовал ему: нормальный человек не потянул бы такую долгосрочную миссию без конца и края в этом отвратительном месте, похожем на склеп. Вдвоём им удалось сдвинуть почти замурованную дверь так, чтобы сформировать брешь, в которую пролез бы человек. Из прорехи на них дыхнуло такой свежестью, что Учиха едва не раздробил весь барьер полностью, чтобы впустить в могильник каплю света и жизни. — Давай, ты первая, — он подтолкнул Сакуру к дыре, пока сам отряхивал перчатки и форму от огмётков земли и пыли. Она наскоро распрощалась с Ямато, что-то передала ему от Какаши — Обито не очень расслышал — и шмыгнула мимо него на волю. — Спасибо ещё раз за помощь. Бывай. Это всё, что он мог сказать, без мучительного смущения, не чувствуя себя идиотом. И только он собирался удрать, спасаясь от ненужной неловкости, как Ямато решительно протянул ему ладонь и уставился на него в упор. Как в детстве, только без настороженности и презрения. Обито без раздумий принял рукопожатие, странное и поспешное, но искреннее, не настолько ужасное, как ему представлялось много раз. Они расцепили руки почти сразу же. Дискомфорт от чрезмерной тактильности был втравлен в суть большинства бойцов АНБУ. Тяжело было прикасаться к людям и терпеть ответные касания, не готовясь инстинктивно к нападению и подлости. — Удачи. Обито махнул небрежно на прощание и с облегчением вывалился наружу, в ослепительную зелень леса. Он вдохнул глубоко, шумно, так что даже ноздри обожгло и грудная клетка заныла от натуги. Последний раз такое облегчение снизошло на него, когда Учиха выбрался из логова Мадары. Даже броня Зецу, поглотившая его целиком, не испортила впечатления и сладость от прохлады сырого, ночного леса. Сакура ждала неподалёку. Она бережно укладывала в сумку карту, которую предварительно додумалась запечатать в непримечательный медицинский свиток. Сейчас самое время поговорить и обсудить их дальнейший план действий. Правда, Обито не знал, как подступиться, чтобы не спровоцировать ещё один конфликт. Сакура не выказывала никакой агрессии, даже не хмурилась. Выражение её лица было на удивление флегматичным. Он решил не колебаться. У них не было в распоряжении такой роскоши, как время. Если они всё равно снова сцепятся, то хотя бы перво-наперво успеют обсудить главное. — Что было в письме? Обито попробовал осторожно, прислонившись к стволу дерева подле неё и скрестив на груди руки. Он старался не звучать слишком требовательно. Ему не нравилось командовать Сакурой, и он пытался дать ей это понять. — Понятия не имею, — Харуно присела на корточки, перебирая свою поклажу, и, не глядя на него, чётко отрапортовала: — Вечером, когда я предупредила Цунаде-сама о нашем визите к Орочимару, она прислала мне запечатанный свиток и наказала отдать ему. Запретила вскрывать и задавать вопросы. Сказала только, что это его с ним личные дела. Я полагаю, она что-то пообещала ему. Он ведь не станет помогать без весомой выгоды. — Верно. — Я только надеюсь, — теперь она говорила мягче, почти робко, словно не осмеливалась озвучить страхи вслух, — что она не подставится. Старейшины и так слишком давят на неё из-за случившегося. — Пусть брюзжат, на большее они уже не способны. Даже если они присядут на уши самому даймё и будут канючить её отстранение, он не посмеет пойти на этот шаг, пока у Хокаге будет поддержка кланов. Неуверенность медленно омрачила черты её лица. Она подняла голову, задетая небрежностью, с которой он говорил о старейшинах. Её возмущённый взгляд кричал ему о том, что Обито явно недооценивает возможности и паскудство стариков, жадных до власти и помешанных на постоянном контроле всего и вся. — Если наркотик начнут распространять, дело получит огласку, и уже никакая лояльность кланов не откупит Цунаде-сама. Она возьмёт всю ответственность на себя! — Если получит огласку, Сакура. — А как же жертвы? — резонный вопрос; он ожидал, когда девушка его задаст, заранее готовясь к проблемам, которые его решение повлечёт за собой. — Вы же не думаете, что пропавший отряд АНБУ просто испарился? Их убили, это очевидно. Как только отыщут тела и доставят в деревню, замять больше ничего не получится. — Они не идиоты, не стали бы бросать убитых и оставлять следы. Наверняка тела ещё у них. Для контрабандистов даже мёртвые представляют огромную ценность. Насколько я знаю, в отряд сопровождения входил один Учиха. Его глаза точно продадут. Сакура пристально взглянула на него. В её простодушных, по-детски честных глазах блеснуло понимание: она разгадала подсказку, которую подкинул Орочимару, когда советовал начать поиски с Минами. Обито коротко кивнул, подтверждая её догадку. — С чего вы взяли? — недоверчиво протянула девушка, из упрямства продолжая гнуть свою линию. — Зачем им так светиться? Выставить на продажу глаза Учихи это же не конфеты втирать. — Ты не знаешь психологию торгашей. Им выпала возможность подзаработать сверх обещанной награды от заказчика. Кто в здравом уме решился бы сжечь мешок опилок с запрятанным внутри золотом? Продать что-то можно и из тени: через сторонних, проверенных лиц или подставных дилеров. Ты не представляешь, как исхитряются, чтобы оставаться инкогнито в преступном мире. Это давно уже не проблема. Они за лишнюю монетку расшибутся в лепёшку. Я уверен, мы найдём глаза, а следом и хозяев на одном из рынков, на которые дал нам наводку этот гад. Мне нужны были только координаты каждой теневой точки, чтобы выйти на них. Пару секунд она переваривала поток информации в тишине, рассеянно теребя пальцами молнию рюкзака. Обито не нарушал молчание; глядел, как мерно и тихо шелестит густое кружево листвы над головой. Затем опустил голову и почему-то с удивлением уставился на выразительную тень толстой ветки между ними. В ней не было ничего необычного, но Учиха впился в неё со странным, неприятным чувством и больше не мог оторваться. — Но если преступники способны вполне успешно долгое время скрывать свои личности, то как вы намерены взять след? У него против воли вырвался едкий смешок. Кривая, ломаная тень не отпускала его ни на мгновение. — Они продают друг друга с такой же лёгкостью, с какой клянутся в верности. — Вы так и не объяснили, как Хокаге будет оправдываться за гибель наших шиноби, — осторожно напомнила Сакура, невольно понизив голос и опасливо окинув беглым взором окрестности, будто за ними уже могли установить слежку. Неестественная тень была неподвижной, застывшей. Тени от ветвей ведь не должны быть неподвижны? — Избавимся от трупов. — Ч-что? Девушка хлопнула глазами, сбитая с толку его аргументом, и посмотрела снизу вверх как маленькая девочка, наивно и совсем растерянно. Сакура не сразу поняла, что он имел в виду. Она прошла самую страшную в истории войну, насмотрелась и пережила всякого, но её сознание всё ещё оставалось неизвращённым и чистым; не мудрено, что смысл его слов не дошёл до неё с первого раза. Она сама бы никогда к такому выводу не пришла, никогда бы даже не подумала об этом. Обито не знал, что на неё повлияло в большей степени: её профессия, обязавшая спасать всякую жизнь любой ценой, тесная дружба с таким удивительным существом, как Наруто, или просто её врождённая доброта и бесхитростность. Стойкое ощущение, что он что-то исказил в ней, испачкал, липко билось внутри, как начинающаяся тошнота. — Ей ничего не придётся объяснять, если не будет доказательств, — Обито говорил с ней, как с ребёнком, почти ласково, но внушительно. Иногда ему не нужен был шаринган, чтобы кого-то подчинить и убедить. От этой своей особенности его никогда не воротило так, как сейчас, когда Сакура оказалась под его пагубным влиянием, когда её нужно было склонить к низости и заставить действовать вопреки принципам, навязанным её образом жизни и убеждениями. Обито ждал, когда она заговорит, с нетерпением: она должна была облечь в слова своё неверие и разочарование, бледность губ и наивный испуг в глазах. Он нуждался в её презрении больше, чем в чём бы то ни было. Она должна потерять веру в него. Ему нужна ещё одна причина ненавидеть себя, и жестокость по отношению к ней — новый оттенок самоуничижения, которым он измучает себя наверняка. — Мне не положено быть посвящённой в конфиденциальную информацию касательно личностей АНБУ из отряда сопровождения, но я знала, что в состав конвоя входил один боец, — Обито задрожал изнутри в предвкушении. Он не мог пока понять, о чём она думает, к чему клонит, но догадка медленно прорастала в нём скверной, тлетворной и низкой. — Хороший парень, добрый. Понятия не имею, что он забыл среди них. Он несколько раз пытался пригласить медсестру из моего отдела на свидание, выдумывал себе болезни, чтобы лишний раз прийти на приём и увидеться с ней. Она все время отказывала, но перед самой его отправкой в Суну сказала, что примет предложение, когда он закончит миссию. До сих пор не знает, куда его послали, зачем и что он больше не вернётся. У него нет права быть похороненным в родной деревне, ради которой он умер? Разве недостаточно тех тысяч солдат, которые уже погибли на войне и от которых даже ошмётка формы не осталось, чтобы их родным было, что хоронить? Вот оно. Она ещё смотрела с надеждой, уверяя себя в том, что Обито ответит по-другому, успокоит, скажет что-нибудь дурацкое, но обнадёживающее, и перестанет таращится так, будто на лице его снова ненавистная маска, замуровавшая собой всё хорошее и мягкое, что в нём ещё осталось. Он испугался удовольствия, которое остро испытал, когда неуверенность в девушке пошатнулась и она опустила взгляд на свои руки. Причинять ей боль не должно быть так приятно, но ненависть к себе, пришедшая сразу же вслед за удовлетворением, ещё никогда не была настолько разъедающей, страшной и желанной. Он сумасшедший-сумасшедший-сумасшедший-сумасшедший-сумасшедший... — Нет, если его труп доставит проблемы деревне, которой он служил и ради которой был готов умереть где угодно и как угодно. Густая тень толстой ветки между ними вдруг стала шире, чернее, как кривой раскол в пошедшей трещинами обезвоженной земле. — Ясно. — Это мои методы работы, понимаешь? — Сакура едва-едва кивнула. — И я не намерен что-либо менять. — Да... вы ведь не обсуждаете свои решения. Раздражение и дерзость совсем испарились из её тона. Она нехотя поддавалась ему и принимала его точку зрения. Какими бы его доводы ни были жестокими, Сакура готова была выполнять приказы беспрекословно. Он поставил ей такое условие, и она его принимала осознанно. — Ты можешь вернуться прямо сейчас. Я поговорю с Пятой, попрошу тебя заменить. Он не возлагал надежд на эту слабую, смешную попытку избавиться от неё, отослать подальше, оторвать от себя, но он, может, хотел надавить сильнее, словно недостаточно сделал, будто мало выставлял её бесполезной и неподходящей ему в напарницы. — Я иду, — обрубила сразу же, не дослушав. Просто поставила перед фактом и так запальчиво, разочарованно посмотрела, словно это гнусное предложение ранило её сильнее, чем его приказ. Она долго молчала, что-то обдумывая про себя, и, когда решилась, Обито пожалел, что вообще открыл рот: — Я не слабачка. И мне очень жаль, что я заставила вас думать иначе. Я больше не буду пререкаться и оспаривать ваши решения и методы. Такого больше не повторится. Она решительно встала, накинула рюкзак на плечи и в один прыжок затерялась в густой листве. Косматая тень у его ног не сдвинулась с места.