Twain

Ибо если упадет один, то другой поднимет товарища своего. Но горе одному, когда упадет, а другого нет, который поднял бы его. Книга Екклесиаста, 4:10

Прежде чем успевает передумать, Эрвин сгибает палец и стучит в дверь. Засекает восемь секунд – ровно столько ему нужно, чтобы подняться из-за стола, дойти и открыть. (и он не обманывается этим, привычка ему известна, ему известно достаточно других его привычек, а вот самое важное ускользает снова и снова) И спустя восемь секунд Леви открывает. Возникает на пороге – ворот рубашки расстегнут, ремешки портупеи сняты, и ткань свободными складками очерчивает мускулы. И будь Эрвин проклят, если после того, что произошло сегодня, он не может позволить себе чуть больше свободы, чем обычно. Аккерман замирает. Поднимает на него этот свой исподлобья-недоуменный взгляд, демонстрируя опухшие нижние веки, заставляя в очередной раз удивиться, как при таком росте он может смотреть на всех сверху вниз. На всех. Даже на командора. Но Эрвин не испытывает ни малейшего дискомфорта. – Что-то случилось? Лишь легкая тень настороженности в голосе. Что-то действительно должно было случиться, чтобы Эрвин заявился в его личную комнату, когда за окном уже вовсю – ночь. Что-то действительно случилось, Леви это знает, но ведет себя, будто все как обычно. Все и правда как обычно, осознает в эту секунду Эрвин. Для них обоих – да. Они к такому до чертиков привыкли. Но он все же пришел. В его личную комнату. Посреди ночи. Нарушая тем самым всякую обыденность. – Ты зачем здесь? – напоминает о себе Аккерман. В охриплом голосе теперь – разбитость. Ну говори уже, чего хочешь, и оставь. Однако Эрвин еще некоторое время молчит. Зачем он здесь? Что он вообще, черт возьми, делает? – Может, впустишь? – произносит, наконец. Леви не любит пускать никого в свою комнату, и об этом Смит тоже знает. Та же мысль отражается в серых негостеприимных глазах. Кривит тонкие губы, но отстраняется. Пропускает. (внутрь, но снова – не в себя) Эрвин входит в полумрак. Неосознанно вдыхает глубже, надеясь ощутить какой-то запах и зная, что не ощутит его. Мик прав, они оба ничем не пахнут. И – снова это оба. Двое. Похожи. Для всех – уже неотделимы, как луна от звезд. Слишком много поэтики для Эрвина, но правды в ней столько же, сколько театральщины. На письменном столе горит ровным пламенем свеча. От его движения теплый огонек мерцает, и тени предметов пляшут на поверхности стен. Эрвин окидывает взглядом чернильницу и лист бумаги, наполовину покрытый тонким косым почерком. Отчет, который Леви собирается принести ему уже этим утром. Отчет о том, что сегодня случилось, и он мог бы не спешить так с ним. Эрвин позволил бы ему это, он дал бы ему столько времени, сколько нужно, чтобы хоть немного успокоить грохот пушек в ушах, чтобы в очертаниях черных теней он не видел больше тела, падающие с телеги, а в пламени свечи – рыжие, испачканные в крови, волосы. (он знает, как она была ему дорога, он знает многое, но не самое важное) – Прости, что побеспокоил, – говорит Эрвин. Голос ровный, и извиняться ему тоже не зазорно. Перед ним – нет. Оборачивается. Леви все так же стоит у двери, скрестив на груди руки. Ждет устало конца этого бессмысленного визита. – Не хочу тебя торопить, но ты знаешь наше положение. Времени совсем нет, так что подумай над новым отрядом, хорошо? Времени совсем нет, но Эрвин хотел бы дать ему этого времени столько, сколько нужно, чтобы отболело. Эрвин знает, что у него болит. А еще знает, что это не помогло бы. Что ни от времени, ни от его слов Леви не станет лучше. Никак ему от всего этого станет. Полуприкрытые глаза – всегда жесткие, всегда те, что даже на грани истощения остаются кристально-ясными, – медленно проходят по нему от макушки и до носков ботфорт. Сверху – вниз. – Да, – отвечает Аккерман. – Подумаю. Тишина, такая полная, что слышно потрескивание фитиля. И оба в этой тишине стоят, потому что слова вдруг становятся не нужны. Смит понимает, зачем он пришел. Леви понимает тоже. Но спрашивает: – Это все? – а голос до дрожи монотонный. Эрвин слишком хорошо помнит, как вздувались на его шее вены, когда он кричал. Так давно, еще в самом начале. Эрвин тогда не знал о нем ничего, а потому смотрел, как Мик удерживает его, рвущегося, ненавистью к Смиту сочащегося. Смотрел молча, не дрогнув, не разжимая губ. Он видел боль тысячу тысяч раз. И боль Аккермана, который был тогда ему никем, значила не больше, чем любая другая. Эрвин к тому воспоминанию возвращается все чаще. Ведь в тот день неуловимое-настоящее почти пробилось к свету, почти было в его руках, и хвати ему тогда мозгов, он бы поймал, как редкую бабочку. Эрвин до сих пор не знает о нем ни-чер-та. А Леви с того дня ни разу больше не кричал. Так – никогда. И вот – сегодня все повторилось, Оруо, Эрд, Гюнтер. И Петра. Хребет переломлен о ствол дерева, голова запрокинута, рыжие волосы все в крови. Она смотрит в небо. и Эрвин (да, чудовищно, мерзко, но) хотел бы услышать крик. Лучше уж крик, чем такое выражение в его глазах. Эрвин знает намного больше, чем необходимо – именно поэтому сердце (или что там у него, камень, глыба льда, да плевать он вообще-то хотел) колет страхом, когда Леви смотрит вот так. – Я… – Слова становятся песком и сыпятся сквозь пальцы. Эрвин знает, что они ни к чему, но должен что-то сказать. – Ты как? Ну просто гениально. Леви, очевидно, думает так же, потому что тонкие брови медленно ползут вверх. Как? Да будто бы он знает. (но ты-то знаешь, ты ведь и так все знаешь, ты же всего меня выпотрошил, наизнанку вывернул, перекроил на свой лад, и я позволил, так какого черта эти идиотские вопросы) Аккерман молча разводит руками, и неопределенность этого разговора становится уже такой невыносимой, что он – удивительно – хочет усмехнуться. Фальшиво и криво. – Нет, Леви, – качает Эрвин головой. Голубые глаза сверлят, вскрывают черепную коробку, не позволяют фальшь. – Как ты? Не меняется ни одна черта в заостренном исхудалом лице. А немигающий взгляд полон спокойствия, такого безграничного, что Смит читает под ним изнуренность. Вымученность. Молчаливую просьбу. Пожалуйста, Эрвин. Не нужно усложнять. Он не двигается с места. Борется с острым желанием подойти и встряхнуть за узкие, до хруста распрямленные плечи, чтобы – черт его знает, вытрясти из него, наконец, то важное. Смотрит выжидательно. Усложняет. Потому что откуда-то знает – Аккерману нужно. Нужно – чтоб он спрашивал. Нужно – чтоб сквозь крепкую стальную скорлупу пробивался, ведь сам Леви изнутри ее пробить уже неспособен. Потому что оба хотят. Вот сейчас – позволить себе. Леви – открыться, Эрвину – открыть. Оба знают, что можно. С ним – можно. И Леви позволяет – лишь каплю слабости. Лишь выдохнуть, смежить веки и прижаться к стене затылком. Почти одновременно – едва слышно – выдыхает Эрвин. Устали. До одури. – Справлюсь, – говорит Леви. И приоткрывает глаза – помутневшие. Не режь, не терзай, получил что хотел, а теперь убирайся. Леви вообще был когда-то способен не дать ему то, что он хочет? Эрвину недостаточно, но он знает, что большего не заслужил. Мимолетно улыбается уголками губ и тоже кое-что себе позволяет – приблизиться и положить руку ему на плечо. – Хорошо. Отдыхай. Снова смотрит в глаза, пытаясь хоть последние крупицы уловить. Но поздно. Упустил когда-то – теперь расплачивайся. Леви-то справится – со всем. А вот Эрвин с собой – вряд ли. (этого мало, этого чертовски мало, пойми, я хочу больше, я хочу все, что есть, прости меня) Смит выходит из комнаты, меряет коридор гулкими шагами и не догадывается, что Леви перед ним распахнут настежь, что Леви – давно уже часть, и что для него это – смерть сущая. И сущее спасение.