Twain

Также, если лежат двое, то тепло им; а одному как согреться? Книга Екклесиаста, 4:11

Как может быть ничто – всем? Вопрос для мыслителей, а он – ни разу не мыслитель. Леви никогда не бросает взгляд на его безвольно висящий вдоль туловища правый рукав. Остальные постоянно ненароком – слишком неестественно, чтобы не натыкаться глазами. А он – нет. Только раз посмотрел, когда Эрвина, в поту, крови и грязи, до лазарета, наконец, дотащили. Был в сознании. От обезболивающего отказался. Смотрел в потолок, сжимал зубы до скрипа, дышал тяжело и рвано, пока зашивали обрубок, а Леви сидел на стуле у стены. На рану не обращал больше внимания, а от лица – взгляда не отвел ни на секунду. И так – второй день. Смит щетиной оброс, но пока еще слишком гордый. Обязательно попытается сделать все сам, и Леви не откажет себе в удовольствии позабавиться над этим зрелищем. Потом, правда, все же отнимет у него бритву и велит сидеть смирно, чтоб закончить самому и без лишней крови. Леви – у открытого окна. Легкие шторы при каждом дуновении ветра касаются грубой ткани черного пиджака. В руках – книга. Свежий воздух врывается сквозь распахнутые створки, оттесняя к углам комнаты запахи трав, порошков и настоек. Густые, пряные, сладкие. Запахи болезни. Эрвин не пахнет так. Он никак не пахнет, и Леви это нравится, пожалуй, больше всего. Ему нравится, когда – ничего. Ни в голове, ни в ушах, ни перед глазами, ни в воздухе. Пустота – покой. Пустота притягивает. А в Эрвине ее, пустоты этой, столько, что взрежь ему вены – и польется ледяными черными водопадами. Аккерману, в общем-то, без разницы, сколько у него рук, ног, глаз, ушей, волос на голове. Только бы сама эта голова на плечах оставалась, да сердце – в груди. (или что у него там, камень, глыба ледяная, да плевать, лишь бы работало, стучало лишь бы) – Слушай, правда. Необязательно тут со мной сидеть, – чуть улыбается истресканными еще губами Эрвин. Обязательно. Вот дуралей ведь, а. Ему и в голову не приходит, что Леви здесь не из чувства жалости, сострадания, волнения, не из любого другого в мире гребаного чувства. Он здесь, потому что не может быть больше нигде. Телом, умом – не может. (потому что когда рядом – прятаться не в чем и незачем, когда рядом – сотни и сотни орущих в черепе затыкаются, когда рядом – приходит пустота) – Все равно заняться больше нечем, – отвечает спокойно, не поднимая глаз от книги. – Я сейчас такой же бесполезный кусок мяса, как и ты. – И все же лучше бы отдыхал, пока можешь. – А я чем занимаюсь, по-твоему? Переворачивает страницу, показывая, что тема на этом исчерпана. Эрвин откидывает голову на подушки, опять улыбается, не пытаясь больше спорить. Потому что на самом деле – хочет слушать шелест бумаги под его пальцами. Наблюдать украдкой, как блики света вычерчивают (его) острые углы. Почти видеть в них – важное. Леви знает. Поэтому остается. Взгляд скользит по строчкам, но в текст он погружен лишь наполовину. Другой половиной – принимает неизбежное. Недоказанное, как дважды повторила ему Ханджи, но неизбежное. Да и какие доказательства – все было предельно ясно по ее режущему тону, по лицу необычайно-стылому. С чудовищ они перешли на людей. Просто идеальное дополнение ко всему, что произошло за последние адовы деньки. И стоило об этом подумать, как: – Леви. Аккерман поднимает глаза – и в ответ видит тщательно скрываемый (да от него – не скрытый) огонь. Алчное пламя, загнанное в глубины существа. Эрвин, внешне бесстрастный, изнутри кипит. Плавится от своей неутолимой абсурдной жажды. (мало, всегда мало, нужно больше, нужно все и до конца) Леви это чует по колебаниям тут же подогретого, наполненного ароматами, но лишенного их собственных запахов воздуха. А по определенным ноткам в голосе – что Смит то ли вину перед ним испытывает, то ли оправдаться хочет: – Я понимаю твое недовольство. Но даже если все действительно так, выбора у нас нет. Мы должны узнать правду, какой бы она ни была. Твердо, но совсем негромко. Ровно настолько, чтобы достать до него, сидящего у окна. Так, будто не имеет права просить. А вот Леви – имеет право быть недовольным. Ведь это Эрвин его к свету вытащил. Опустошил, выскоблил и наполнил заново тем, чем ему надо. Отобрал все, а взамен показал, насколько бывает иначе. А теперь требует, чтобы он снова. Назад. Вниз. Леви – непревзойденный мастер выполнять грязную работу. Эрвин – мастер этой работы от него хотеть. Аккерман вообще был когда-то способен не дать ему то, что он хочет? (правильно, кайся, ты же меня втянул – не выпутаться, а я теперь не могу по-другому, нигде, никак, только – рядом) – Что ты меня учишь, как новобранца последнего? – привычно кривится, и от этого у Смита разжимается внутри крошечная пружина. – Должны – значит, узнаем. Воистину – болван. Да будь он хоть трижды недоволен, разве это что-то изменит? Уж точно не для Эрвина, который не изменится. Уж точно не для Леви, который не хочет ничего менять. Замечает тень благодарности в его глазах прежде, чем снова опустить взгляд в книгу. Чувствует, как горячее, безумно-горячее передается по воздуху, ползет внутрь вместе с дыханием, заставляя и его чего-то хотеть. В такие минуты Леви почти ощущает себя человеком. И по правде, не слишком это ощущение любит. Да и дьявол бы с ним. Пусть горит-полыхает, пока еще получается. Их часто сравнивают, говорят, что похожи, по духу близки – и может, поэтому Аккерману известно, каков будет конец. Должны – значит, узнают. И отдадут эту правду тем, кому нужны просторы песка, ледяные горы, огненные реки, соленая вода. Тем, для кого за стенами – весь мир. А им что останется? Пепел от доигравшего костра. Потому что не правда неузнанная толкает Смита вперед, а одержимость ею. Потому что погоня превратилась в самоцель, но рано или поздно она закончится. Эрвин это знает. Леви – тоже. Желания его пусты. Он сам – пустота, ледяная и черная. Никто не умеет быть таким оглушительным и таким неощутимым, как Эрвин Смит. Никто не умеет так поразительно жить внутрь себя, как Эрвин Смит. Даже в комнате его или кабинете едва ли можно найти волосы, упавшие с его головы, ногти, пот или слюну. И если завтра он вдруг исчезнет – то не останется ни единого следа его присутствия. Ни единого признака того, что он вообще был. Только горы трупов и одна идея в головах тех, кто свои сердца ему отдал. Но трупы сгниют, идея – обрастет домыслами и заблуждениями. Ничего. Липкое, вязкое, всепоглощающее. Вот что есть Эрвин. Леви знает об этом – и сидит у окна, рядом с его кроватью. Читает книгу. Остается подле. Потому что только так его собственное внутреннее ничего обретает четкую форму. Потому что в воздухе не чувствует его запаха – и лишь этим может дышать. Потому что пустота – единственное, чего Леви Аккерман еще способен хотеть. Как может быть ничто – всем? Леви не знает. Ему все равно.