Трамвай №417 отправляется в «Лейпциг»

Конец января 2020       Дани уехал.       Йошко продолжает жить. Тренируется, играет, встречается с друзьями. Все как обычно, только никак не получается отделаться от мысли:       Дани уехал.       Дани в Лейпциге, у него там все хорошо, настолько, насколько вообще может быть у молодого талантливого игрока и обаятельного парня. То есть, отлично. Дани часто звонит, присылает видео, все время на связи.       Уехал.       Йошко скучает. Расставаться с друзьями вообще сложно, а тут что-то совсем накатывает, захлестывает тоской, не продышаться. Цветы, которые Йошко дарят от клуба вместе с памятным знаком лучшему молодому игроку, — темно-фиолетовые, пушистые, напоминают о предрассветных сумерках: сидели, пили кофе, болтали. В струнах гитары на стене замер — уже навсегда — аккорд: ты же испанец, смеялся он над Дани, ты обязан уметь играть на гитаре, петь песни на стихи Лорки и танцевать фламенко или, на худой конец, фаду. Издеваешься, улыбался Дани, брал гитару, показывал: вот они, мои полтора аккорда, ни одного перебора. Фальшь мелодии и смех таятся в деке, искренность встреч навсегда занозой в памяти. Саднит где-то под ребрами. Йошко перестал пить кофе. Терпкий черный чай — отражение настроения. Всего несколько месяцев по-настоящему поиграли вместе в первой команде.       Дани уехал.       Никто этого не замечает. Клубный круг жизни: люди приходят, уходят, ни одно место не бывает пусто, ни одно место не бывает свято, глупо привязываться друг к другу, надо оставаться хорошими приятелями — большего нельзя, ближе не надо, не стоит, так больно терять друзей. Каждый день проводили вместе.       Дани уехал.       Не пережить.       Как-то после тренировки Йошко стоит у «Максимира», тень в сизых сумерках, пять дней, как исполнилось восемнадцать, три дня, как Дани уехал. Рождественские декорации давно убрали с улиц, только месяц назад тут вместе стояли, ловили отблески мигающей подсветки. Думает: позвонить, поболтать? Суррогат живого общения лучше, чем ничего. Конец января, трансферное окно скоро закроется. Пусть. Самое страшное уже произошло.       — Еще обязательно встретитесь, — слышит он за спиной мягкий голос. В голосе нет привычной насмешки, Ловро не тянет жеманно гласные, говорит тихо, уверенно, сочувственно. — Ты можешь наработать на трансфер в «Лейпциг». Это вполне реально — снова играть в одном клубе.       Йошко молчит — не вяжется это сочувствие с обычным насмешником-Ловро. Молчит — если пригласят куда-то еще, не отказываться же? Молчит. Растаять бы в темноте, стать призраком, одним из тысяч призраков «Максимира».       — Делать себе репутацию под конкретный клуб — вполне здравая идея, уверен, тебя в «Лейпциге» заметят, они сейчас собирают талантливую молодежь, — так же тихо продолжает Ловро. И после паузы: — Может, чашечку кофе?       Ловро уверенно тянет Йошко от стадиона, совсем не в ту сторону, где их любимая кофейня, не туда, куда шли после тренировок с Дани, где кофе с мороженым и медом, корица, шафран, стол у окна. Воспоминания веществены, каждый клочок памяти подтвержден предметом, ощущением: гобеленовая обивка стульев, дерево стола, царапины у края, причудливые тени в углах, прячутся от мягкого света круглых ламп. Не туда.       — Все будет, — говорит Ловро. — Я даже могу рассказать тебе, как именно.       Йошко и Ловро сидят в кофейне — холодный белый свет, приглушенный синими пластиковыми абажурами, тихий разговор, коэновское «Dance me to the end of love» фоном, сизые сумерки за окном, густые, насыщенные, в них тают слова; машины уже не ездят — засиделись, разговорились; верней, говорит Йошко, Ловро улыбается понимающе, иногда вставляет реплики, ненавязчиво, аккуратно. Йошко неожиданно прорывает, слова сплошным потоком, горная река. Понимаешь, говорит, захожу к барберу, вместе ходили, в зеркалах ловили взгляды друг друга, теперь — один. Вечером — мягкий желтый свет, дерево, гобелен, мед, шафран. Утром встречались, гуляли по Загребу, улицы, люди, брусчатка под ногами. Рядом быть, рядом жить, рядом.       — Больно расставаться с тем, кого любишь, — задумчиво говорит наконец Ловро. Улыбается еле заметно, одними губами, в глазах плещется сочувствие. — Прикипеть, срастись душами, потом половинку не оторвать, не искалечив собственную душу.       — Любишь? — недоуменно переспрашивает Йошко, на секунду приходя в себя.       — Разве нет? — Ловро сжимает его руку. — Поверь, эти симптомы я хорошо знаю.       — Откуда? — неожиданно хрипло спрашивает Йошко. Вот уж о ком думаешь в последнюю очередь, говоря о разбитом сердце, так это о вечном шутнике Ловро.       Ловро в ответ пожимает плечами: извини, не готов — вслух. У каждого своя защитная кожура, каждый сам свое сердце чинит и прячет.       — Любовь, знаешь ли, разная, — отшучивается, пальцы греет о чашку. Йошко следит внимательно за жестами, голос запоминает. — Не важно. Пока играй, до лета вполне реально себя показать. Пусть агент Дани тебя предложит «Лейпцигу». Они делают ставку на молодых, ты впишешься.       И — уже уходя — замирает на полминуты у окна, вглядывается в январскую ночь, потом оборачивается к Йошко:       — Если, конечно, ты не решишь отступиться. Не решишь согласиться на любой более-менее приличный трансфер… Как это сделал…       Ловро не договаривает, передергивает плечами, скомкано прощается и уходит.       Йошко допивает кофе, идет домой — трамваи уже не ходят, такси вызывать лень; по пути прокручивает в голове: жаловался, ныл, пластиковые стулья и столы, «Танцуй со мной сквозь страх под горящую скрипку», темнота за окном — что видел в ней Ловро? «До лета вполне реально себя показать». Он выкидывает слово «любовь» из головы. Лучшие друзья. Просто тяжко без Дани. Хорошо бы до лета действительно показать агентам и «Лейпцигу», на что он способен.       Он показывает, играет на разрыв, рвет жилы, до травм, Дани звонит, говорит: будь аккуратнее, прошу, загонишь себя раньше времени. Говорит: я пообщался с агентом, мы закинули удочки, если только ты всерьез, если не захочешь уйти в клуб посильнее, тебя такими темпами много кто будет сманивать; если ты хочешь, мы тебя прорекламируем, в «Лейпциге» ты придешься ко двору.       Йошко знает: он хочет только туда, где Дани. Никуда больше.