Трагичные смерти Филиппо Ирамы
18 декабря 2021 г., 15:28
Филиппо – точно – умеет считать.
До пяти (как пальцев).
До десяти (как пуль в обойме).
До ста (когда не спится).
Но сейчас ему требуется всего четыре, и это по силам даже тем, кто не ходит в школу (а Филиппо её почти закончил).
Четыре пары обуви на пороге.
Четыре зубные щётки в стаканчике.
Четыре кружки на столе.
Их тоже четверо.
×××
Он вытягивает руку вперёд, баламутит воздух по консистенции напоминающий густое молоко – рой мушек взлетает, мельтешит настолько быстро, что (парадоксально) видно каждую отдельно. Разумеется – у них нет мух. Даже тараканов, так как вопросы еды решаются за порогом и каждый сам за себя – вон какие лоботрясы вымахали, кто ввысь, кто вширь, а кто по возрасту. Просто – когда долго на ногах и не такое привидится. Филиппо не чувствует ног, да и себя тоже, но ложится, пока рассвет не мешает и мелкие не носятся как угорелые, собираясь на занятия, очевидно проспав. Сон не идёт. Он начинает отсчёт. Три щелчка входной двери. Два удара снятых ботинок. Четыре шага до ванной. Пять минут на умывание. Одно «привет». Филиппо делает вид, что спит.×××
Никколо говорит много – за всех и за себя. По делу, меж делом, за дело, сделав что-то – поток речи из него извергается подобно вулкану и слова льются-льются-льются, как мощный дождь или цунами, за годы, проведённые в молчании. Филиппо слушает – не потому, что коллега или деваться некуда, а потому, что ему нравится не чувствовать себя второстепенным героем своей же жизни. Он позволяет потокам смывать свои ограждения и стены, которые воздвиг от посторонних, а сам цепляется за спасительный круг. Алессандро чаще молчит или отпускает короткие комментарии, отчего плотину у другого-мелкого прорывает сильнее. Они смеются и пытаются разложить очередной логарифм, не имея полный набор извилин для этого. Филиппо не слишком понимает, какие в результате отношения между этими двумя, но рад компании. Не вникает – его касается постольку-поскольку, ну и сложно что-то утаивать, когда живёте весьма дружно, разделяя, разве что, кружки. (У Филиппо – с пистолетом, и он очень ей гордится) (Потому что это был последний подарок от его девушки)×××
– Смотри: так и так. По формуле. Понятнее? Филиппо, конечно, не смотрит, забравшись под потолок и уткнувшись в телефон без какой-либо цели. – Да. Вау. Ты чёртов гений. Никколо увлекается математикой сразу настолько, чтобы замолчать, вдумываясь. Ждать взаимодействий от Алессандро – бессмысленно. Тишину можно стиснуть и услышать треск шейных позвонков. Филиппо стискивает кулаки. Воздух просачивается меж фалангами. Хруст дробящейся эмали никто не слышит. И слава богу.×××
– Знаешь, пить каждый день пиво - здорово, но я бы предпочёл закусить хоть раз. Попытка пошутить. Провал. Филиппо оценивает пирамидки из бутылок, и – честно – его всё устраивает. Раньше на него ругались, если стеклотары набиралось больше, чем на десять евро за сдачу, а сейчас никто не против. Некому быть против. Он фыркает, не утруждаясь ответом – если раскроет рот, то мушки залетят и будут копошиться в мозгах, голова заболит. На следующее утро в холодильнике обнаруживается колбаса и хлеб.×××
Девяносто один. Девяносто два. Девяносто три. Девяносто четыре. Девяносто пять. Девяносто шесть. Девяносто семь. Девяносто восемь. Девяносто девять. «Спасибо, что согласился помочь. Жилплощадь поджимает, но мне по крайней необходимости. Зови меня Мирко. Будем друзьями?» Сто(п).×××
– В чём заключается моя помощь, если ты спишь в машине? Ради душа можно снять номер и жить припеваючи. Филиппо думает, что никогда не променяет свой мотоцикл, однако не прочь посоветоваться с экспертом – такую рухлядь не заставит передвигаться рядовой водила, так что есть основания приписывать опыт. И что важнее – это бесплатно, особенно если окажется бесполезно. Мирко пожевывает фильтр и мазутной рукой смахивает волосы с лица, переставая потрошить авто. Масло на его пальцах отблескивает алым. – Справиться можно со всеми проблемами, кроме одиночества. Ты же понимаешь? Филиппо провожает взглядом липкую бурую каплю, обводит полосочку на чужой щеке, напоминающую разрез. Уходит. Действительно – бесполезно получилось.×××
Мирко делает им бутерброды на завтрак. (Филиппо покупает им только пиво) Мирко решает задачки с мелкими. (Филиппо не сведущ в школьной программе и не умеет объяснять) Мирко подвозит Никколо до магазина. (Филиппо в последнее время слишком часто превышает скорость и пролетает на красный) Мирко отбирает у Филиппо его жизнь.×××
Раскалённое до бела солнце паяльником ввинчивается в дыры зрачков, вспенивая склеры. Мир вывернут, обнулён до заводских, где контраста чрезмерно – ярко-голубое небо струится на кислотные кроны деревьев. На обратной стороне век пляшут хороводы зайчиков. На обратной стороне век тысячелетние письмена на неизвестном языке выжжены красным. На обратной стороне век вспышки салютов и абзац из учебника по геометрии. Филиппо чувствует, что мутит не (привычно) с кем-то, а, скорее, от самого себя. Рёбра раскрываются розой, но шипами пронзают грудь, и он – бутон перед миром. Никто не видит, как на асфальт вываливается пищевод. Даже грустно. (Возможно – отчасти, что всё внутреннее в итоге остаётся при нём) До первого столба – опирается, сжимает впалый живот, пару раз ударяет. На коже – змеи, под кожей – склизкие черви, он чувствует их движение по печени и селезёнке (хотя не уверен, где те расположены). Изо рта льётся слюна и желчь – прозрачная слизь на губах и подбородке. Ему кажется, что это кровь. Ему кажется, что он болен. Ему кажется, что сейчас он (наконец-то) умрёт. Он моргает. Всё проходит. Он жив. Блядство.×××
Он просыпается, как потерпевший кораблекрушение приходит в сознание – резкий рывок вверх, глубокий глоток воздуха. Лёгкие разлепляются как у младенцев, но он не плачет, хотя больно и хочется. На корне языка отпечатки возвращения – горькие таблетки, много воды; импульсы в щеках от размыкания челюсти. Шум в ушах – смазанные голоса или, может быть, прибой (он так давно не был на море, господи!). Он не знает, на сколько исчезал из реальности, но мушек перед глазами нет – лишь белые складки одеяла. Он ложится обратно на подушку и чувствует фантомные прикосновения на волосах. (Раньше он никому не позволял трогать их)×××
Алессандро молчит не потому, что нечего сказать, а потому, что Филиппо понимает его без слов. В конце концов – вдоль вен у них одинаковые шрамы.×××
– Спасибо. (За то, что опять вытянул из передряги, подбросил до дома и не позволил захлебнуться рвотой) Мирко вздрагивает и, сориентировавшись, жестом предлагает сесть за стол. Его кругловатое лицо осунулось и похудело, а белки розовой вуалью прорезало изнеможение. Теперь он похож на них внешне, но по-прежнему чересчур оптимистичный, напоминает кого-то ожогом уставшей улыбки. – Да ладно. Мы же друзья. Филиппо не отвечал на тот вопрос, но назвал своё имя. Возможно, если бы ему не пытались прорешетить спину, то и помощь он бы не предложил взамен благодарности тому, кто этого не допустил. Он сглатывает – по ощущениям – комок гвоздей. – У тебя на скуле... Мирко безошибочно дотрагивается до полоски и накрывает её ладонью, не меняясь в добродушии. Это не грязь. Филиппо оборачивается на мусорное ведро, где лежат осколки его кружки. Он умеет складывать два и два. Его всё-таки тошнит.×××
Единственный момент, когда его руки не дрожат – когда он держит пистолет. Он ходит по ахуеть тонкому льду – он знает: в него стреляли, его пиздили кулаками и подручными предметами, отпинывали до искр из глаз и пару раз выкидывали из машины на ходу. Он уверен, что не встретит мирную старость в пледе с котом на коленях – кот издохнет лет через пять-десять, а сам Филиппо – через годик, и эта мысль кажется настолько нормальной, насколько трезво человек в его положении может спрогнозировать своё будущее (точнее – его отсутствие). Раньше – он хотел бросить, уйти, превратить свой засранный бар в приличное кафе, днём из-за прилавка улыбаться детишкам, а по вечерам мазать разбитые суставы прогревающей мазью и заматывать эластичным бинтом. Раньше – у него был смысл, план на жизнь. Была жизнь как-никак. А потом всё оборвалось как ниточка пульса, его в том числе. Затем – справедливости ради – случилось нечто похожее на реанимацию: мелкий притащился сам и притащил мелкого-длинного. В буднях стали промелькивать краски – в основном красные, но Филиппо ничего не имел против. Ответственность за другого заставляла нести ответственность за себя – чтобы чужих родителей не расстраивать, как своих когда-то, и он дал себе ещё время. И за это время он понял, что все его мечты о штиле – лишь мечты (какое нахуй море в черте города?). Он умеет разбивать ебальники прикладом, но не способен приготовить фриттату; он может вскрывать багажники изнутри, но не орудовать консервным ножом; он за полсекунды рассчитает направление выстрела, но не справится с уроками. На что он вообще надеется? Вкус его жизни – металл и порох, а не домашняя стряпня. Звук его будней – не щебечущий смех любимой, а собственный крик как бы издали, когда сознание от боли не выдерживает и отлетает ради тщетной целостности. Красный – прежде всего не о цвете чернил, а о налитых гематомах. Он взводит курок и заторможенно осознаёт, что делает – когда картинка стекает по щекам, а на языке горечь и рассчитанная в голове (сквозь голову) траектория. Он впервые жалеет, что тремора нет, да и хоть какого-нибудь страха перед неизвестностью по ту сторону грани. (Наверное, потому что ему известно уже всё) Считать от ста – слишком муторно и больше не помогает, он ограничивается десятью (как зажимающих рукоять пальцев) Пятью (как пуль) Четырьмя (как их сейчас) Тремя (как было) Двумя (как никогда не будет) Одним (как выстрелом) .×××
– Что ты (блять) творишь? Филиппо распирает смех – он (в кои-то веки!) готов ответить, но для этого надо вытащить изо рта дуло. Мирко почему-то не разделяет его веселья. – Ничего. Абсолютно ничего.×××
Филиппо ждёт, что его начнут отчитывать, потому что – серьёзно – какого хуя? Филиппо ждёт скандала – ещё секунда и случилось бы то, что случилось. Филиппо ждёт обвинений – вряд ли кто-то из них в курсе, что делать с трупом на кухне и как разговаривать с полицейскими. Филиппо просто ждёт – хоть чего. Ему приносят чай и извинения за разбитую (нечаянно!) кружку с обещанием купить такую же (даже лучше!!!) – лишь бы не расстраивался, не пил и не брыкался, а то вон как зарядил кольцами, почти «фонарь» поставил, а фар и автомобильных достаточно для освещения пути («я без обид, я когда выпью, тоже буяню... на утро не помню, но друзья восстанавливают пробелы»). И эта виноватая улыбка, пожалуй, хуже всего, что могло произойти.×××
Мирко делает им бутерброды. (Филиппо не голоден, но ест) Мирко решает задачки с мелкими. (Филиппо теперь умеет находить дискриминант, хотя ему всегда казалось, что это про толерантность) Мирко не подвозит Никколо до магазина – потому что никакой работы в период экзаменов. (Филиппо отдаёт ему ключи от мотоцикла, ибо сам вряд ли доедет, и садится за чужую спину) (Так странно – быть пассажиром) (Доверять кому-то – ещё страннее) (Он привыкнет)×××
Морозным утром языки пламени из зажигалки облизывают пальцы, согревая. Филиппо жжёт подушечки, потому что сигареты жалко, а спички и бумага воняют. Никколо рассказывал ему про бабочек в животе; Алессандро – про стремление запечатлеть первую невинную близость с кем-то таким же близким. Но его не посещает ни то, ни другое – с чего бы? Чайник щёлкает выключателем. Огонёк гаснет. Кофе в кружке шипит, растворяясь. Он глубоко вдыхает прежде, чем сделать глоток. Дышится на удивление легко.×××
Волосы сбиваются в копну, лезут в глаза и рот; Филиппо отплёвывается и думает, что если по возвращении пойдёт мыть голову, то не расчешет патлы вовсе, но нырнуть в кипяток было бы неплохо. Никто не собирался в ураган вылезать из-под одеял, но Никколо сказал, что им надо развеяться (=упросил поучить его стрелять резиновыми пульками), и они согласились. Филиппо вслепую жмёт на курок, и банка взлетает, поддавшись не то выстрелу, не то погоде. Никколо тыкает пальцем и сквозь рёв ветра орёт, что хочет так же. На самом деле – они все хотят домой, но стоически терпят. Хочет? На здоровье (если не слягут). Он отдаёт пистолет и, одёргивая капюшон, заталкивает непослушные кудри за воротник, понимая, что выдерет часть до ванной. В борьбе разума и принципов первое однозначно проиграло, а то и не участвовало. Никколо как в фильмах прицеливается, но делает всё неправильно и ещё бы в прицел заглянул, чтобы они могли на освещении экономить, всё-таки заимев кого-то с «фонарём» под глазом. Филиппо плюёт уже не на волосы, а в сердцах, что «он-то в свои годы!» – тоже в прицел заглядывал, но быстро докумекал, почему нельзя. На периферии Алессандро рвано движется с выражением, полным ужаса, словно перехватывая что-то, хотя до этого кутался, не участвуя в мероприятии на свежем воздухе. Реакция отточена на том уровне, чтобы следить за несколькими объектами, и Филиппо оборачивается – хвала всевышним – не выбрасывая кулак прежде (и не выхватывая пистолет – что весомее). (Но, чёрт подери, он готов отбиваться) Мирко вскидывает руки – боксёрский рефлекс – и, вроде как, не замышляет ничего, и нож в печень всаживать не намерен, и на Иуду не похож. Новый порыв – волосы разлетаются не как красивые упругие локоны, а как пух из подушки, которую пнули, и снова лезут в лицо. А затем поразительно чётко видно Алессандро с той же застывшей маской и Никколо, испуганно заглядывающего сбоку. Видно бутылки, деревья, небо, свалку неподалёку и стайку ворон, растаскивающих мусор из пакета. Тугое натяжение в затылке – забытое, неправильное, ненужное. – Тебе идёт, – говорит Алессандро тоном знакомого, с которым Филиппо никогда не общался, но изменение во внешности слишком разительное, чтобы не отметить. – Да, супер, – угловато встревает Никколо, подтолкнутый фразой, – давай заканчивать, у меня зад сейчас отмёрзнет. Они – каждый в своей стезе последний. Мирко (не) везёт стать последним в незнании. И первым, кто непоправимо нарушает личное пространство Филиппо.×××
Он запирается в ванной, зная, что никто не вломится и не постучит. Наматывает пучок на кисть и подносит острие к корням. Рапунцель из него на троечку, но ножницы режут хуёвее ножа, а в запасе времени достаточно. Он вспоминает её нежные пальцы и аккуратные косички, ради которых посещение парикмахерской откладывалось. Последнее прикосновение. Первое. Как же он заебался.×××
В какой-то вселенной Филиппо не оказывается на улице – заканчивает школу и универ, получает диплом, находит «нормальную» работу, покупает квартиру, заводит собаку и по праздникам устраивает шумные застолья с друзьями и семьёй. В какой-то он точно не пытается познакомиться с «той девчонкой», не влюбляется и бьёт ебальники прикладом в полную силу без оглядки, что вне подворотен они все – люди и кто-то их ждёт дома. Определённо – где-то она выживает, дарит ему ребёнка, крепкую семью, кров и быт. Определённо – в двух последних вариантах Филиппо умирает чуточку раньше положенного; его голову бросают на порог собственного дома или целиком оставляют гнить в канаве – что весьма неприятно. Но больше ему нравится та вселенная, где он успевает нажать на курок – ради ощущения, что, по сути, у него была неплохая жизнь: он любил, терял, обретал, отдавал, взлетал и срывался. Он жил, пусть врагу такого не пожелаешь. Он улыбается себе – разумеется, это не улыбка – и подносит острие к шее, ясно представляя расположение артерий. И не может ничего сделать – руки дрожат.×××
Никколо сжимает карандаш так, что белеют костяшки, перед ним тетрадь, раскрытый учебник и видимость (без)деятельности. Алессандро гладит его по плечу, в который раз зачитывая условия, но взгляд у обоих – пустой, как у кукол. Они знают, что может произойти, но так же знают, что такое выбор, и потому синхронно вскакивают, когда дверь ванной щёлкает. Пять минут объятий для Филиппо дороже, чем все хэппи-энды.×××
Никколо говорит – надо рассказать обо всём Мирко (у них заканчиваются экзамены, и это последняя ночь, когда его требуется подменять = последняя возможность предотвратить недоразумения в будущем). (Будто они собираются жить вчетвером и дальше, хах) Никколо говорит быть храбрее («на разборки бодрым шагом шастаешь, а тут зассал?»). (Ох, нет, конечно, но по пьяни душу изливать гораздо проще) Никколо, в целом, прав, но Филиппо охотнее соглашается с Алессандро, который молчит, мимикой демонстрируя – не стоило ввязываться и давать обещаний, дабы не разгребать. (И когда мелкие настолько повзрослели, чтобы поучать его?) К сожалению, от истины в их рассуждениях отшутиться сложнее, чем принять её.×××
Мирко заглушает мотор своей колымаги, но пассажирская дверь хлопает и он вздыхает от того, что поторопился; да и куда на мотоцикле в дождь? Хотя катались пару раз, опасно петляя на перекрёстках. Он улыбается вместо приветствия – здоровья не хватит столько здороваться. Филиппо не улыбается и полагает, что им нужно расставить точки – чем чаще переносишь планы, тем сложнее, а он привык ударять сразу (костяшками, но словами тоже можно). По факту – нет поводов для обвинения, но голова зудит, будто пса бродячего блоха одолела, и Филиппо бесится, сопротивляясь желанию отряхнуться. (Хотя не отрицает, что по душевной организации он – та ещё собака, которая любую руку сначала укусит) (Потом лизнёт) (И укусит вновь) Он образно замахивается. Мирко поднимает ладонь, гася удар. – Да, дорогая? Слушаю. Да, ты просила так тебя не называть, но мы не чужие люди! Ты насчёт денег, м? Я перевёл всё, что заработал. Мало? Расходы на бензин выросли... Ладно, я выкручусь. Давай. Пока. Он опускает руку как штору, разделявшую их. Филиппо смотрит. Видит. И не жаждет обнаруживать, что скрывается за оптимизмом.×××
Филиппо предлагает заскочить в бар; опоздание на полчаса – не опоздание. (Мирко промахивается по ключу зажигания и забывает снять ручник) Филиппо взволнован – в конце концов, он минуту назад узнал, что существует какая-то синьора сердца, которой нужны деньги, и он помнит, как собирал средства для своей. (Мирко путает педаль газа и растерянно барабанит по приборной панели, сетуя на то, что, наверное, неправильно накрутил провода) Филиппо заталкивает негодование поглубже – полемика не поможет им: – Мирко, я поведу.×××
Он чувствует имя на языке и не знает, хочет ли вымыть рот с мылом или же прибухнуть хорошенько, запив слова, опустив их в желудочный сок, и растворить, позволив циркулировать по организму. Помойка – бар – не меняется ничуть, только стула за стойкой не условные полтора, а два, даже почти не шатаются. Филиппо машет официантке (кассирше, уборщице и барменше), прося пиво или кофе – приличнее ничего нет. Мирко хлопает по карманам, чтобы выгрести наличку, но гордое – «я владелец, поэтому бесплатно» (=«один хуй – оплачено на закупе»). Он оглядывает зал – будто залов не видел, или его после новостей накрыло, чтобы ослепнуть. Тут шага сделать нельзя, чтобы не прилипнуть, а он – «ого, потрясающе». (Спасибо. Старался. Лично несколько бутылок разбил ради антуража) Желтоватая лампа мигает, на плафоне крематорий из мух – местное достояние практически, никто другой так откровенно не выставит свою неспособность притащить стремянку и пыль смахнуть. Блестящие круги на столешнице и сколы – как бы гранж, но по сути – кринж для любого адекватного человека, который быстрее выйдет, чем зайдёт сюда. Мирко прокашливается, типа – «ты в порядке?», а Филиппо хочется ответить – «да, заебись; разве что в петлю не залез, хотя это поправимо», но выбирает нейтральное – неопределённо дёрнуть плечами. Филиппо думает – если им сейчас принесут кофе, то он даст шанс и забудет недоразумения. Если принесут пиво – он не станет впрягаться, ограничившись тем, что угостит выпивкой. (На самом деле – перед сменой ему никогда не наливают пиво)×××
Разматывая хронологию событий, становится очевиднее, что примесь судьбы в золоте (ха!) его будней – настолько мизерная, что вряд ли удастся переложить ответственность на высшее существо. Родители предупреждали, что он хлебнёт и вряд ли виски столетней выдержки. Друзья называли его тронувшимся и предпочитали игнорировать знакомство. Девушка говорила, что им лучше расстаться подобру-поздорову (буквально), пока всё само не закончилось для обоих сразу. Он мог бы не лезть на рожон, не вступать в банды, не бросаться на амбразуру в попытке не то урвать лишний цент, не то дать товарищам время укрыться – деньги не пригодились, а парней всё равно застрелили. Наконец – он мог не переходить дорогу тем, кто за подобное бьёт кастетом по рёбрам; ну и – не получать кастетом по рёбрам, ботинком в живот и кулаком по морде. И тогда уж ему не пришлось бы бросаться под колёса – лишь бы забрали и отвезли подальше, у него ведь дома мелкие, нервничают. И, наверное, при таком раскладе он бы не захаркал салон, не огрёб бы пачку штрафов водителю и точно бы не стал, ведомый адреналиновым угаром, что-то предлагать за спасение, чтобы потом его спасли ещё минимум дважды, кормили бутербродами и катали по городу, когда на это не хватало ресурса. Но – что сделано, то сделано. Филиппо ощущает на кончиках пальцев течение жизни – ебанутой, как он сам, зато насыщенной. Себе он уже не поможет (вряд ли вообще есть человек на это способный), однако – помочь может он, не дав другим пойти его путём. И эта мысль убеждает в правильности решения.×××
– Десять тысяч долга? Не кисло. – А то. Оно не должно звучать гордо, но если воспринимать всё серьёзно, то от осознания ебнешься – поэтому они смеются. Филиппо перенимает фляжку и, не распыляясь на движения, пьёт с горла – опоздание на час до сих пор не критично; если что – ускорятся в перемещении коробок или задержатся (что маловероятно). Мирко расслабленно покуривает, откинувшись на спинку стула (лишь бы не назад себя), словно не рассказывал о том, как планировал со сцены всех слать, а в итоге послали его, нагрев на кругленькую сумму, которую он занял у своей девушки, которая его бросила, чтобы встречаться с полноценным музыкантом, и теперь он торчит им обоим. Ебать Санта Барбара. Десять тысяч при работе таксистом – это столько же лет заработков без перерыва: доход минус расход на бензин равно евро десять-двадцать, а ещё покушать бы; а непредвиденные траты? Да уж. Не то чтобы Филиппо его жаль – он сам с дырой в кармане и всё, что приносит ему бар – оповещения об оплате налогов. Он даже рад за Мирко – за поддержание контакта с бывшей; ведь то, что бывшая – такая ерунда, если она живая. Тот, как бы чувствуя, произносит: – Когда ты говорил про мелких дома, я подумал, что у тебя дети. Ни с кем не встречаешься? Филиппо залпом опрокидывает остатки – сейчас или никогда. – У меня есть девушка. Логично, что эта святая наивность интересуется: – И… где же она? Филиппо прикрывает глаза, смакуя момент тишины в голове, потому что утром его сознание превратится в разорённый пчелиный улей. – На кладбище.×××
Сканер штрих-кода летит на пол раз в пятый, а он и так разбит, невзирая на супер-прочный корпус, заявленный производителем. Технике соболезнования, но тремор вряд ли способствует прочному удержанию предметов, а тот, у кого тремора нет, как раз-таки наворачивает аппарат. В шестой раз. Мирко извиняется – окей, но хоть бы ремешок на запястье накинул, или быстро поднятое за упавшее не считается? Филиппо признаёт, что стоило подобрать слова. Мирко пачкает штанину в краске, куда обычно влетал Никколо, шугается крысы и пробует ту прогнать ботинком. Крыса смотрит, типа – что за клоун и где предыдущий? И Филиппо невероятно солидарен, выпроваживая её шваброй (ещё с животными он не корешился, ага). Мирко выпроваживает тоже – пусть покурит и остынет, пока сумма возмещения за ущерб не превысила сумму зарплаты. Однако – спасибо ему за то, что не жалеет-сожалеет; вот эту хуйню Филиппо точно терпеть не будет, если даже мелкие допёрли смолчать. Он представляет, что в руках пистолет, и прицеливается в штрих. – Знаешь, может, съездим к ней, а? Всем нужны… семейные встречи. Сканер падает в седьмой раз.×××
Не день, но перед глазами плывёт череда стоп-кадров из нынешнего и прошлого; голова и ноги – ватные, а тело налито свинцом. Филиппо не лжёт о любви, но туда он не вернётся – нет. Он слишком чётко помнит её – мертвецки-спокойное – лицо в обрамлении чёрных волос на пронзительно-белых простынях. И желание – коснуться тощеньких кистей, рассмеяться, разбудить, спросить – зачем же так пугать? Нельзя ведь. Глупая шутка. А он-то, дурак, купился. До последнего – верил, что над ним смеются и где-то обязательно должна быть камера, как в тех шоу, которые она смотрела, пока он обливался кровью или перекрещивался прежде, чем взвести курок. Потом перекрестили её. Закрыли гроб. Опустили в яму. Филиппо казалось, что его тоже – погребли, потому что внутренне он умер в приёмной госпиталя, когда сообщили, что «сделали всё возможное, но, к сожалению…». (Он ненавидит сожаления именно с того момента) (Себя он ненавидит постоянно, ибо сожалеет обо всех упущенных моментах) А сейчас он почему-то до ужаса живой. Точнее – живой от испытываемого ужаса. У него все поджилки трясутся, изворачиваясь, хотя любил её (буквально) до смерти. Вот такой (не)забавный парадокс. (Он, блять, не сможет) Мирко принимает молчание за согласие, как решил на вопросе с дружбой. (Нет!!!!) И с лёгкой руки захлопывает склад, щёлкая брелоком, чтобы отпереть машину. (Он не согласен!!!!!) Хлопая по плечам, доводит до «ласточки» и киношным жестом приглашает на пассажирское место. (Пусть прекратит – скоро утро, пора домой детям бутерброды готовить) (И выключит музыку – она не делает лучше) Филиппо на пробу дергает ручку, но всё, что ему доступно – приоткрыть окно, чтобы не дымить электронками в салоне. (Автоматическая блокировка дверей во время движения ВООБЩЕ НЕКСТАТИ) (Дайте же ему выйти) Мирко молча вертит руль (а он что, всегда необщительным был?) и иногда улыбается уголками губ – не в одолжение, а будто чтобы подбодрить. (Ахуеть, спасибо, дружище) (Но пошёл-ка ты нахуй) Мирко, не глядя, касается плеча и сжимает, упираясь пальцами в сустав. И каким же логичным вариантом кажется приложить его о руль и сбежать – в очередной раз. Потому что сбегать Филиппо умеет – от реальности прежде всего, когда бросается в беспорядок, лишь бы не концентрироваться на действительности. Ибо в действительности они паркуются перед кладбищем и бежать ему некуда.×××
Господи, блять, боже – и это настолько явно написано на лице, чтобы получить вопрос «тебе плохо?». Дальновидно! Но сейчас не о сарказме или препирательствах, ибо реально хуёво, когда надо открыть дверь, а рука не шевелится и в голове не мелькает даже планов побега – потому что стыдно всё-таки. Семейные встречи на кладбище, когда один совсем мёртв, а другой – вот уже почти, органично звучат в контексте существования, и Филиппо находит в себе силы иронично хмыкнуть. Не было ни одного знакомого, кто бы ему не пророчил беды. Хотя, вроде, Мирко об этом не заикался. Ну – наверное, бессмысленно укорять человека в попустительстве, если через день вылавливаешь того в состоянии с каждым разом хуже. А потом – отвозишь домой. Затем – ждёшь мелких и следишь, чтобы он не задохнулся. И после – помогаешь приводить в сознание. И не зарабатываешь ни евро, просрав сутки на того, кто просирает свою жизнь и не заботится о себе, не говоря про окружающих. Стыдно – теперь перед обоими. – Зря я... – начинает он неловко. – Да нет, ты прав - о семейных встречах. Просто - посидим минутку? Один глубокий вдох. Один тёплый взгляд напротив. Один пропущенный удар сердца. И лучше бы вместо него была сотня.×××
Страшно – проходить сквозь ворота, а потом – почти что как дома; учитывая, сколько товарищей здесь покоится с миром – даже не шутка. Учитывая, какое кладбище внутри – хули вообще боялся? Про бодрый марш на разборки – прав был Никколо; и про то, что зассал – тоже: умирать никогда не страшно, а жить – пугает до чёртиков. До мушек, застилающих поле зрения по бокам. До безмолвного «я не могу» – без уточнения, что именно. До признания, что проебал обещания. Проебал всё на свете. Проебался сам. Сломался. Сдался. И пытался со всем покончить. Смотреть в её немигающие глаза, запечатлённые на гранитном памятнике – невыносимо. Нет, она никогда не осуждала, просто от совести укрыться трудно, а они больно с ней похожи. И она бы простила обязательно – случайный секс, чтобы забыться, намеренный риск, чтобы очнуться; просто – не просто признавать в себе слабости. (Проще пистолет в рот засунунть, ага?) (И не думать, что будет с мелкими, которым это разгребать) (И не думать о баре, в котором официантка-кассирша-уборщица-барменша без работы останется и вернётся на улицу, откуда едва выбралась) (И не думать о Мирко, которому некуда идти кроме машины) (И не думать, что добровольно предлагал помощь, дабы уберечь от повторения своей судьбы) (Нахуй вообще думать о ком-то – хорошо быть эгоистом) (Только на душе от этого скверно)×××
Лестницы стекают под ногами, и Филиппо уважает Алессандро за лёгкость, с которой тот прыгает по парапетам, высовываясь за оградки, ибо сам он – высоту не любит до головокружения. Хотя по ощущениям – постоянное падение с верхатур, а внизу арматура, и он проламывает череп о железо. Он хочет содрать с себя кожу по лоскутам и увидеть, как вскрытые предплечья кровоточат, как под дермой копошатся тараканы. Он хочет вдохнуть, но в горле комком застыл вопль, истеричный смех и воспоминания, которые были запрятаны – казалось – в самом надёжном месте. Сбежал? Сбежал. Потому что не герой и никогда на роль не записывался. Без экспрессий – встал и ушёл, как всегда уходил, теряясь в утреннем тумане; мелкие привыкли заставать пустую квартиру по пробуждении. Солнце тает маслом в каше, заливая растопленными лучами крышу; наблюдать город с высоты – красиво, но найти бы своё место в нём, помимо неприятностей, которые искать никогда не требовалось. Не слышать бы – шаги по пожарной лестнице, не считать их по привычке. Не допускать, что если кто-то называет себя другом, то помощь становится обоюдная. Не чувствовать бы присутствия. Не оборачиваться. Не надеяться, что протянутая рука – обнимет, а не ударит. Но она обнимает. И мир рушится. (Чтобы построиться заново)×××
На кухне Никколо отчаянно шкрябает лопаткой по сковородке, отрывая антипригарное покрытие вместе с омлетом, пока Алессандро за него курит и рисует линии между прожжёнными точками на столе. Последний экзамен был ими успешно не завален, пусть и по успеваемости без изменений, но никого не волнует. Филиппо сжигает спички, потому что они дешевле сигарет. Пространство рябит, и он отмечает у себя лишний палец, два чайника и восемь кружек (ужасно грязных), однако с упорством продолжает сидеть. Меньшее, что он мог сделать после того, как они всю ночь драили бар – заставить Мирко лечь спать по-человечески; правда – на матрасе и на полу, так как кровать была занята детьми. (Но здесь теплее, чем в машине) (И можно протянуть ноги) (Нет, не в смысле «помереть») (Хотя никогда нельзя быть уверенным) (Но они стараются избегать крайностей) Нелепые размочаленные косички свешиваются из-за плеч – мнимая экономия на мытье головы, однако значительное удобство, чтобы из рюмок не доставать волосы, пререкаясь, что не единственный с шевелюрой. Но единственный кудрявый, и это стало аргументом, чтобы впервые за годы взяться за расчёску. Сразу после того, как впервые признаться в незнании, как быть дальше, чтобы быть, а не валяться распластанным по асфальту. Впервые принять помощь. И по шапке – шляпе – отхватить за выкрутасы и молчание до последнего. Но справедливо. В голове подозрительно пусто, хотя мушки докучают, но Филиппо свыкся. Он провожает мелких на последние в этом учебном году занятия и мешком картошки ухает на постель. Зыбкий сон осторожно касается век, и он жмурится, чтобы отогнать его на чуть-чуть. Отпускает руку, чтобы до чужого плеча дотронуться – не метафорически-подставленного, а вполне реального. В животе по-прежнему нет бабочек, а в грудной клетке глухо, но пиво с утра настроение подняло и появилось желание в бар вечером поехать не для того, чтобы нажраться или упереть кейс с выпивкой (пусть мелкие приносят, хватит нахлебничать). Семейная кафешка – звучит смешно, когда никто из них не знает, что такое нормальная семья, поэтому Мирко предложил начать делать что-то, а потом из этого получится что-нибудь. Многообещающе, но идею приняли, лишь бы не бездействовать. Теперь стулья не шатаются и «антураж» растолкан по мусорным пакетам. Филиппо чувствует на себе взгляд, но не реагирует, потому что уже многое сказал, добавить нечего, да и не готов к тому, чтобы соседи по комнате о нём шушукались. Его пять дрожащих пальцев. Их четыре переплетённые судьбы. Три протянутые руки помощи. Второй шанс. Один Филиппо, который хочет считать себя счастливым, а не предметы.
