Прости меня за пустоту моих глаз

— Ты плохо стараешься, — говорит Том, и на его тонких губах змеится насмешка, когда он сжимает длинные бледные пальцы в её темных волосах. — Да, мой лорд, — хрипло отзывается Гарри и послушно берет глубже, насаживаясь горлом и стараясь не задеть зубами. Она знает правила. Неповиновение карается, и расплачиваться за недовольство Тома придется её друзьям, а Гарри не хочет потерять кого-то еще — Вторая магическая война и так забрала слишком многих. Том довольно щурится, глядя сверху вниз на её воспаленно-красные губы, растянутые вокруг его члена, и разводит колени чуть шире. Гарри пытается дышать правильно, чтобы не задохнуться, но все равно давится, и на глазах против воли выступают слезы. Том благосклонно позволяет ей отстраниться, чтобы прокашляться, и Гарри ненавидит его в этот момент особенно сильно, потому что теперь у нее нет уважительной причины сблевать и наконец прекратить это все. Том ухмыляется, большим пальцем стирая слезы с её слипшихся длинных ресниц. Гарри не сомневается, что он все прекрасно понимает — её разум всегда был обнажен для него. Но теперь, когда война проиграна, в его власти не только её мысли, но и тело, и это отвратительно. У Гарри, впрочем, нет выбора. Если начистоту, у неё никогда его не было. — Продолжай, — требует Том, и Гарри снова открывает рот, потому что закончится это только тогда, когда ему надоест, а он слишком кайфует от процесса, чтобы отпустить её сейчас, и вовсе не потому, что Гарри хорошо сосет — сосет она отвратительно. Но для удовлетворения низменных желаний в его власти всегда была согласная на все Беллатриса. А то, что он делает с Гарри, приносит ему ни с чем не сравнимое моральное наслаждение. Пожалуй, ради этого стоило так долго мучиться с этой несносной неубиваемой девчонкой. — Смотри на меня, — приказывает Том, и Гарри смотрит в алые глаза с ненавистью, но его это только сильнее заводит, потому что бесхребетный животный ужас в чужих взглядах со временем надоедает даже таким, как он. Гарри зовет его Томом, хотя странно звать человеческим именем того, кто давно уже не является человеком. Но звать его Лордом в мыслях Гарри не станет ни за что на свете. «Ублюдок, — светится в её зеленых, как луч третьего непростительного заклятия, глазах, и Том считывает мысленное обращение безошибочно даже без помощи легилименции — настолько оно красноречивое. — Урод. Престарелый извращенец. Чудовище». Он хохочет, и Гарри очень хочется откусить ему член, пусть это и станет последним, что она сделает в своей жизни. Но мысль о том, что перед тем, как убить её, он расчленит всех её выживших друзей у неё на глазах, удерживает Гарри от опрометчивых действий. Коленки болят от длительного контакта с жестким холодным полом, веревка натирает кожу связанных за спиной рук, по подбородку течет слюна, глаза слезятся, и губы, кажется, вот-вот порвутся, но Гарри продолжает стараться, потому что никто больше не должен умереть, — она не может допустить этого. Должно быть, её отчаянный вид веселит его, потому что Том ухмыляется и больно оттягивает Гарри за волосы, заставляя выпустить член изо рта и запрокинуть голову, обнажив беззащитное горло. — Ты стараешься недостаточно, — говорит он вкрадчиво, и Гарри обреченно прикрывает глаза, уже зная, что последует за этими словами. — Видимо, мне придется скормить Нагайне какую-нибудь часть твоего рыжего дружка. От накатившего ужаса болезненно скручивает внутренности. Том смеется.