Прости меня за пустоту моих глаз

Гарри любила мать, но её выбор мужчины она не одобряла. Том Реддл был крайне подозрительным и чересчур самоуверенным ублюдком, пусть и чертовски красивым, и Гарри считала, что отношения с ним не доведут мать до добра. К сожалению, её мнения на этот счет Лили не спрашивала. Её зеленые глаза начинала сверкать, как хризолиты, когда Том звонил, и она всегда наряжалась в платье и красилась, если он должен был зайти «на чашечку чая», хотя обычно предпочитала простую неброскую одежду, а к макияжу и вовсе относилась с толикой презрения. Пожалуй, только это и делало Гарри похожей на неё, не считая глаз. В остальном они, как казалось самой Гарриет, были кардинально разные, и мнения их всегда оказывались полярно противоположными. Возможно, виной тому была её похожесть на отца, которого Гарри не видела ни разу в жизни, а может, так сложились звезды. Но пусть это и было неудобно, Гарри готова была с этим мириться до тех пор, пока речь не заходила о мамином ухажере. Терпеть его в жизни матери (и соответственно своей, пока они жили вдвоем), Гарри была не намерена. Том Реддл был мутным типом, и её напрягало, что маме не кажется странным, что они до сих пор о нем почти ничего не знают. По нему невозможно было понять, как он относится к чему бы то ни было, о чем думает и что чувствует. Гарри сомневалась, что он чувствует хоть что-нибудь в принципе. Её раздражали его неподвижные серые глаза и красивое, будто бы вылепленное искусным скульптором лицо с высокими острыми скулами и бледной кожей, раздражали его идеально уложенные волнистые волосы и дорогие костюмы, которые безмерно ему шли. Гарри считала, что живой человек не может постоянно ходить в одних деловых костюмах, а она была уверена, что Том ходит в них не только к ним в гости и на работу-вроде-как-в-правительстве. Гарри ничуть бы не удивилась, если бы узнала, что Реддл и дома носит накрахмаленную рубашку, отглаженные узкие брюки, пиджак с туго затянутым галстуком и лакированные туфли. Она бы ничуть не удивилась, даже если бы узнала, что он во всем этом спит, а потом просыпается свежий и непомятый. Впрочем, он, наверное, даже не спит, это же гребанный Реддл. Он упырь, а не человек, а упырям спать не нужно, и вообще им чужды все человеческие слабости, они мертвые и бесчувственные, и если верить блядской Стефани Майер с её сопливыми книжечками, еще и красивые, так что Гарри не сомневалась ни на секунду, что Реддл — кровосос, и однажды сожрет их с матерью и не подавится. Донести все это до Лили, впрочем, не было никакой возможности, потому что стоило Гарри сказать ей хоть одно слово нелестной правды о Томе, как мать переставала её слушать вообще. И это, черт возьми, было обидно, потому что до его появления в их доме Лили всегда прислушивалась к Гарри, пусть они во многом и не сходились. Теперь же между ними словно бы выросла колючая изгородь, и невозможно было преодолеть её, не поранившись, потому что каждое слово больно било по ним обеим. Так что все чаще в компании друг друга они предпочитали молчать, и все свои сокровенные мысли Гарри теперь доставались страницам дневника, а не матери. Должно быть, еще ни один блокнот не сталкивался с таким количеством ненависти, сколько хранили в себе его разлинованные страницы. Гарри с упоением прописывала каждую раздражающую её в Реддле черту, периодически пропарывая ручкой бумагу от интенсивности эмоций. Еще никто в жизни не бесил её так сильно, как он. Её бесила его безукоризненная вежливость и безупречная внешность. Бесила его странная улыбка, не отражающаяся в холодных глазах. Бесила блядская белоснежная рубашка, которая так ему шла. Когда он целовал мать в накрашенные карминовой помадой губы, приобнимая её за тонкую, подчеркнутую платьем талию, Гарри хотелось придушить Реддла его же собственным неизменным галстуком и закопать его труп во дворе, благо жили они с матерью на отшибе, в загородном домике. До леса было рукой подать, а вот до цивилизации далековато — именно то, что надо, для того чтобы избавиться от человека. А Том — гребанный, чертовски проницательный упырь — улыбался ей так, будто обо всем знал, но совершенно не боялся её враждебного настроя, и это бесило Гарри так сильно, что она чувствовала себя свистящим закипающим чайником, готовым вот-вот разлететься на части. «Как дела в школе, Гарри?» — спрашивал он, и у неё кулаки чесались от желания пересчитать его идеально ровные зубы, но она даже не могла проигнорировать вопрос: мама требовала соблюдать приличия. А в его мертвых серых глазах тлело торжество. «Вот так, Гарри, будь хорошей девочкой», — дразнили они, и Гарри скрипела зубами и уходила в комнату, игнорируя ужин, под предлогом огромного домашнего задания и отсутствия аппетита. Она так ненавидела его, что было больно дышать, ведь блядский Реддл и был той колючей изгородью, что выросла между ней и матерью, и каждый контакт с ним загонял шипы глубже под кожу и вызывал воспаление. Реддл — проклятый терновый куст — рвал их крошечную семью на лоскуты, а душу Гарри — на кровавые ошметки. И все это — даже не напрягаясь. Мать души в нем не чаяла, таяла в его руках и помолодела за последние месяцы лет на десять. Она, кажется, была счастлива с Томом, и от этого Гарри чувствовала себя еще более паршиво, потому что в её сердце начало закрадываться сомнение, не ошибается ли она на счет Реддла и не препятствует ли благополучию матери из глупой подростковой ревности и недостатка внимания, которым раньше Лили одаривала её с избытком. Возможно, ей не следовало быть такой категоричной и предвзятой? Возможно, в Реддле не было ничего такого уж ужасающего? Возможно, он действительно любил мать и был лучшим кандидатом на роль её мужа? В отличие от отца самой Гарри, он, по крайней мере, не свалил в закат, стоило ему услышать о беременности своей девушки. Поступок отца Гарри считала отвратительным, так что его она ненавидела ничуть не меньше, чем Реддла, однако, в отличие от Тома, с ним она все же желала увидеться. Мучительное любопытство сжигало её изнутри, заставляя Гарри мечтать о встрече с Джеймсом Поттером. Она должна была найти его, хотя бы для того, чтобы проклясть. Впрочем, во дворе их загородного домика хватило бы места и для двоих жмуриков. Подобные кровожадные мысли здорово поднимали настроение, хотя на самом деле Гарри, конечно, не собиралась никого убивать. Для этого ей попросту не хватило бы хладнокровия. Зато Реддлу этого хладнокровия было не занимать. Он был полон им доверху, и порой, когда он подолгу задерживал свой неподвижный взгляд на Гарри, его странноватая змеиная улыбка пугала её. Однажды Том остался у них на ночь, а Гарри, рано утром уехавшая на велосипеде в школу, забыла взять с собой дневник. Мать никогда не трогала её вещи, и она попросту не подумала о том, что Реддл мог невзначай зайти в её комнату и добраться до самых сокровенных её мыслей. Поняла она это уже в середине дня, перед уроком алгебры, и осознание ударило в голову так сильно, что перед глазами на миг побелело. Голос разума, талдычивший о том, что Реддлу это попросту незачем, Гарри слушать упорно отказывалась. В мозгу лихорадочно мигала сигнализирующая об опасности красная лапочка, и иррациональное чувство страха заставляло сердце болезненно сжиматься. К концу учебного дня она накрутила себя так сильно, что уже не сомневалась, что Реддл теперь все знает, но что будет дальше она совершенно не представляла. Неистово крутя педали на обратном пути, Гарри поклялась себе сжечь проклятый дневник в стоящей во дворе бочке и больше никогда и никуда ничего личного не писать, а просто ходить кричать в лес — так определенно будет меньше компромата. Было так страшно, что обо всех её ядовитых мыслишках может узнать мать, что внутренности скручивало тошнотой. То, что Гарри писала о ней в порыве гнева, мало имело общего с тем, что Гарри думала на самом деле, но она понимала, как сильно слова заденут мать, если та их увидит. «Ничто уже не будет как прежде», — пульсировала в голове паническая мысль, пока Гарри бегом поднималась на второй этаж по поскрипывающей деревянной лестнице, и переворачивала свою комнату вверх дном в поисках толстенького дневника в обложке из мягкой черной кожи. Дневника нигде не было, хотя она была уверена, что оставила его на столе. И чем дольше Гарри искала его, тем сильнее впадала в истерику. Лихорадочно мечась по комнате, она даже не заметила, что больше не была одна. Из пучины панических мыслей её выдернуло короткое покашливание. Бросило в холод, и Гарри медленно обернулась. На пороге её комнаты, привалившись плечом к косяку, стоял Реддл — пролетев мимо кухни на второй этаж она даже не заметила, что была в доме не одна. — Не это ищешь? — улыбнулся Том, вертя в руках её злосчастный дневник, и сердце Гарри пропустило удар. Насладившись всей полнотой ужаса в её распахнутых зеленых глазах, он продолжил, как ни в чем не бывало: — Он лежал на кухонном подоконнике, ты, должно быть, забыла его там утром, когда собиралась в школу. У Гарри задрожали губы. — Лжец! — крикнула она и бросилась на него, но Том легко перехватил её запястья, не дав расцарапать себе лицо. — Лжец! Проклятый ублюдок! Ты взял его! Ты был здесь! Ты все прочел и рассказал маме! На последнем предложении Гарри захлебнулась воздухом и разрыдалась — настолько разбитой и беспомощной она вдруг себя почувствовала. — Ну что ты, — спокойно ответил Том, прижимая Гарри к себе, несмотря на сопротивление, и поглаживая ее по голове. — У меня нет привычки читать чужие личные дневники. Даже когда они находятся в открытом доступе. Гарри завыла пуще прежнего, сжав его рубашку в пальцах так сильно, что ткань затрещала. В голове мелькнула мысль о том, что Реддл приятно пахнет, но от этого стало еще горше, и Гарри всерьез пожалела, что не красится и не может запачкать тушью его белоснежную рубашку. — Что там у вас происходит? — крикнула встревоженная Лили с кухни, и Гарри вздрогнула, съежившись в руках Тома еще больше. — Все хорошо, скоро спустимся, — крикнул в ответ Реддл, сильнее прижимая Гарри к груди. И добавил уже шепотом, только для неё: — Не переживай, я никому не выдам твои грязные секретики. Это останется между нами, моя маленькая эриния. Гарри перестала содрогаться в рыданиях и затаила дыхание, резко почувствовав себя птичкой, угодившей в силки. Том гладил её по голове, одной рукой крепко прижимая к себе, и от этого бросало в холодный пот, а сердце заходилось в рваном загнанном ритме, но попытки отстраниться ни к чему не приводили. Должно быть, ему нравилось чувствовать её ужас, и впитывать его, как губка воду. Только когда на лестница стала поскрипывать под мамиными шагами и в проеме появилось её обеспокоенное бледное лицо, Реддл выпустил Гарри из удушающих объятий. Всунутый в руки дневник жег кожу, словно был раскаленный, а на теле все еще оставались следы недавних прикосновений, но под пристальным взглядом Реддла Гарри заставила себя улыбнуться матери и обнять её, бурча в её тонкую шею наспех придуманное оправдание для красного носа и не успевших высохнуть слез. Миф о заваленной контрольной и ссоре с Роном хоть и не показался матери достойной причиной для расстройства, все же усыпил её бдительность. Том, довольный ответом Гарри, обаятельно улыбнулся Лили и, приобняв её за талию, уговорил дать дочери время прийти в себя. И, возможно, она даже была бы ему благодарна, если бы дневник не дрожал в руке, а в ушах все еще не звенело от проникновенного шепота: «Я никому не выдам твои грязные секретики». Когда Гарри немного успокоилась и спустилась вниз, Том улыбнулся ей, как ни в чем не бывало, и ничто в его поведении не указывало на произошедшее получасом ранее. А через неделю Гарри получила от неизвестного адресата письмо с фотографиями. На них был изображен человек, похожий на неё как две капли воды, и не нужно было быть Шерлоком, чтобы догадаться, что это её отец, которого она так страстно мечтала увидеть всю свою сознательную жизнь. Но был один нюанс, подпортивший радость узнавания. Его голова лежала отдельно от тела. «Надеюсь, тебе понравилось, — гласила надпись на обратной стороне фотографии. — Я сделал это для тебя. Кажется, ты писала, что хочешь оторвать ему голову». Снимок выпал из её трясущихся рук. Гарри закричала.