И в анфас, и в профиль

— Поглядите-ка, кто вернулся. Его обнимают — обвивают плющом, голодным до жизненных соков — в четыре руки. Щупают, гладят попеременно с нажимом, щекоткой, а то и вовсе стискивают, чтоб поперхнулся на вдохе. Тычутся: губами — в макушку, когтями — во впалый бок. Узнают, вспоминают. Тряпка — боги, как обидно и совестно до сих пор, неужели его испуг не заслуживает лучшего обращения — вспоминает тоже. Волосы у Разумовского были длинные, ниспадали когда-то волной — он, Тряпка, да затерявшиеся на просторах сети фотографии тому подтверждение. Сергей обожал фиолетовый, в гардеробе теснились плащи и костюмы всевозможных оттенков. Подчеркивали талию и стройность ног, вкупе с желтыми линзами — эпатаж уверенного в себе человека. Сейчас на нем, короткостриженом, аляповато пестреет рубашка — и только; этот образ достаточно прост. Сергей возмужал, раздался в плечах; годами укрощенная сила вытеснила жеманство. Она по-прежнему искрится в глазах и гуляет у Птицы по венам. Превращает улыбку в оскал, кружит мазутными перьями, опасно-ласково льнет к спине. Птица щекотный и теплый, почти горячий, и сердце его бьется быстрей человеческого — и тише. Умиротворенней, пусть вибрирует Тряпке в спину. Та от напряжения начинает, кажется, затекать; внутри все обмирает и стынет — на контрасте жарко потеют ладони. Он, зажмурившись, дергается не то чтобы рьяно и совсем не уверенно. Заранее знает ведь: бесполезно. Его осаждают пальцами на плечах и мягким смешком. Шепчут, раздвинув искривленным, точно птичий клюв, носом пряди: — Какой трепетный птенчик… цыпленок. Знаешь, что вороны делают с цыплятами? От предчувствия кривится рот и еще уши — уши пылают сильно и тем унизительно. Ровно так, что становится ясно, чем вызван умильный вздох. А следом — улыбка, в тон принту на рубашке: такая же шелковая и веселая неуместно. Тряпка краснеет нелепо, идет пятнами — сразу и весь. Значит, и щеки его в румянце, и шея, спрятанная под свитером. И область ключиц, где розовость смотрится вдвойне мерзко, растекаясь, ветвясь по молочной коже, словно бы по холсту. Сергей чует беспомощное смущение, как хищник — жертву. Как, впрочем, и есть. Взор настойчиво ловит: — Ну же, не бойся нас. Не съедим. Сзади, обдав дыханием, похожим на суховей, красноречиво хмыкают. А затем хватают под мышки — он ощущает себя тонкокостным и легковесным, таким незначительным — и опускаются на кровать. Устраивают на коленях, будто ребенка, — Тряпке стыдно и больно за аналогию: снова он ищет нежности там, где ее быть не может. На попытку поерзать, впрочем, реакция странно-спокойна — если не считать пальцев, колющих бок. Когти у Птицы растут, стоит тому захотеть; на чистом рефлексе движутся, ищут, что вспороть и в кого вцепиться, но толком не давят. Птица оправдывает его ожидания через пару вздохов и влажных, медленных поцелуев — хоть где-то Сергея не тянет спешить. Скребет по брюкам, выражая довольство и нетерпение, пока Тряпка хнычет Разумовскому в губы. У уголков их, отзеркаленных, морщинки даже не намечаются, а изгиб все одно не тот: неуловимо жесткий, пусть на порядок ровнее Птичьего; ласка эта — неправильный пазл. Тряпка увлекается ей, смакует до горечи: от Птицы Сергею досталось больше, чем от него. Только солью на щеки знание не выплескивается. Прерывается властной рукой и мощными бедрами, когтями по животу и мельтешением пальцев на ширинке, пряжке ремня. Тряпка охает, за что получает трение о макушку — к нему ластятся по-звериному, вдыхают, поводят носом, — когда опускает глаза. Рвется вон, подаваясь назад и вверх, проезжаясь голыми теперь ягодицами по члену, — и слышит не то рык, не то хриплое воркование. Его ноги разведены, держатся на коленях, покрытых пухом; от беззащитности хочется зарыдать. Рука, черная и очерченная, как оживший кошмар вездесущая, тянет за свитер. У Тряпки дыхание перехватывает: кажется, ему не просто живот и грудь — внутренности обнажают. Но Птица, сжалившись, не снимает вещь окончательно, не стремится залезть в кишки и вынуть сердце, — лишь велит зажать ткань подбородком. Жалость его игрива, едва является таковой: он может себе позволить — и пробует, путая искренность с фарсом. Тряпка силится свести ноги; бедра дрожат — от этого, к позорному всхлипу, дергается и плоть. На нее тут же ложится ладонь: Сергей, эгоцентричный, устает в роли созерцателя. Обнимает всей кистью, как делал множество раз, как ему нравится — и как, по идее, должно понравиться Тряпке. Не торопится действовать — примеряется. Весь он лощеный, и ногти ухоженные, отливают бесцветным лаком. Тряпка смотрит почти завороженно, хоть мечтает зажмуриться; сознает себя немощно даже там, где у Разумовского комплексов не было отродясь. И взгляд, жестокий в своей ласке, ничуть не спасает. Придавливает направлением снизу вверх, словно — и снова — жалостью. Словно Сергей маскирует удивление с презрением пополам, найдя размер непривычным. Движения руки идут вразрез с подозрением: старательные, неторопливые, скользкие, как если бы Разумовскому был небезразличен чужой комфорт — или от этого напрямую зависело его удовольствие. Тряпка не зацикливается на циничном и не желает знать, откуда на полу, возле ноги Сергея, взялась смазка. Флакончик открыт, из него вытекает прозрачно и вязко, впитывается в ковер. Большой палец терзает головку, и Тряпка мучительно стонет. Не приученный к ласке, не знавший, что может не только мямлить или срывать голос в крике ужаса, он прикусывает щеку с внутренней стороны. И тут Сергей подается на плоть губами — ухватиться за мысль о неискренности становится невозможно. Он ощущает поцелуи на члене и в местечке под ухом, и неясно, что из этого ярче: мурашки бегут от горла до самых ног. Пальцы на них поджимаются, стоит Сергею глянуть из-под ресниц — эффектных, длинных, в разы темней рыжих вихров. Взор его всегда выразителен, но Тряпку больше волнуют губы, обхватывающие кольцом. Душно от собственного стыда и чужого бесстыдства; что-то робкое, сродни восхищению, напекает в груди — и стекает вниз, вниз, к члену. Птица, боднув его в шею, устраивает голову на плече — щекочет пухом и волосами. Не нужно вертеться, хлеща по щекам взмокшей медью, чтобы понять, куда направлен инфернально сияющий взгляд. И ухмылка, с коей ему посасывают мочку уха, слюнявят горло у основания, отпечатывается, как клеймо. Бесцветное, оно жжет, вынуждая пищать и виться, — Сергей не двигается, позволяя плоти скользить по губам. Целует мошонку, помогает себе рукой и к щеке прижимает тоже, словно кладет на бархат. А со спины — мягко-мягко, тепло, шелковисто; Птица гладит его по кистям, не давая прикрыться, и откидывает себе на грудь. Клокочет хищно и вместе с тем — прирученно; Тряпке по вкусу кратковременный самообман. Но ладони, измаранной в саже, он все равно боится. Глотает всхлипы в ответ на касания по животу, соскам — набухшие, они неприлично чувствительны. Их легко оцарапать, чтобы кровь принялась сочиться и щипало надсадно и долго, нервируя — не возбуждая. Пальцы тянутся вдоль груди, замирают на сердце, повторяют разлет ключиц. Вопреки опасениям, не ложатся жгутом на шею – никаких когтей, – не останавливаются. Птица трется о него всем телом, и в пробной, поначалу шутливой неге проявляется грация. — Тряпочка, ну чего ты, — бормочет. Он звучит незлобно и неиронично, дышит куда-то в пряди сбивчиво, горячо. Его плоть упирается меж ягодиц, и от вожделения — очевидного в той же мере, в коей сдержанного — у Тряпки внутри все трепещет. Не выходит расслабиться и на миг: Сергей смещает губы ему на бедра. Осыпает короткими поцелуями, помечает смазкой, вспененной со слюной. Изредка дразнит зубами, лишь обозначая, — этого Тряпке достаточно, чтобы вздрагивать, срываясь в тонкий скулеж. Разумовский лижет возле самого паха, дышит на плоть; его пальцы — цепкие, как и раньше, аристократичные — теребят лобковые волосы. А потом смещаются ниже и, подразнив мошонку, давят в местечко меж ней и рефлекторно сжавшимся входом. Тряпка чуть не захлебывается, уязвимый со всех сторон, окруженный. Слишком явственно в него тычется изнывающе-твердая плоть, слишком надежно фиксируется открытая поза. Он моргает и сглатывает, борясь с подступающей паникой, и когда наклоняет голову, Разумовский перехватывает его взгляд. Смотрится в нем, как в зеркале: доверительно и довольно. Он любит себя. Любит птичьи черты, стрелки-перья бровей, любит аккуратные губы и умещенное в радужке небо. Он не подросток, наивный румянец давно его не страшит, напротив — скрадывает пару лет. Тряпку вдруг осеняет мысль, что он наделен тем же профилем. Птица ловит его подбородок, заставляя повернуться и корпусом, — и впивается в приоткрытый дрожащий рот. Целует пылко и жадно — по-другому он не умеет, толкается носом, не иначе как клюв мешает, — прихватывает клыками. Делится вдохами и не оставляет ран, но зализывает их фантомы охотно; сосет то язык, то пунцовеющую губу. Отрывается, чтобы огладить скулу и дать поглядеть на себя в анфас, красуется. Тряпке не страшно смотреть в лицо, в воображении кровившее росчерками и тенями, а наяву — молодое вовек, точеное и одаренное узнаванием, какое можно найти лишь в собственном отражении. Они не делают ничего, что Тряпке бы не понравилось, не имеют целью напугать или задеть. Сергей возвращает ладонь на член, так и не тронув ниже; насаживается ртом на головку. Птица нежит его в пуху и придерживает за бедра, под грудью, втянув когти до размера обычных ногтей. Остаются глухи только к одной мольбе — попытке высвободиться, — когда всех троих бьет предоргазменной судорогой. Отмечая в уголке чужих — своих — губ белесые капли и влагу в области поясницы, Тряпка чувствует: его отпускает стыд.