И в анфас, и в профиль

— ...вместе? Его шепот, издевательски-нежный, путается в волосах, змеится вдоль кромки уха. Клеймит и вяжет, кислит, как слюна, — Сергей не может сглотнуть. Горло перехватывает; иссохшие губы кривятся выдохом не томления, но стыда. Он не должен был слушать. Слышать. Олегу же, всегда молчаливому, нравится говорить — так и о таком, что язык прилипает к небу. Гул крови бьет по вискам, сердце колотит о ребра, и Разумовскому становится мерзче с каждым словом, препарирующим без ножа. Колени подрагивают, возбуждение походит на страх; чужие мысли ощущаются вдруг родней собственных. Волков терзает его, шевеля дыханием пряди, означая на талии пальцы, очерчивая ими бок. Поднимается выше, ближе, чтобы трепет пульсировал прямо в руку. От наигранно легких касаний Сергею душно — румянец марает нос, щеки пятнами. Он розовеет некрасиво и ярко, он знает, но в дверном стекле видит бледное — бледней, чем обычно — лицо. В отражении только он, передергивающий плечами. Пощечина вышла крепкой — голова Олега мотнулась, как у дохлой птицы, податливо, и тот сгорбился в полушаге. Ладонь, правда, не обожгло, а над кистью заныло, отрекошетив усилием, будто Сергей хлестнул воздух. Будто ему подыграли. Под взглядом Волкова тяжело, тошно от смутного одобрения. Слишком кстати вклинивается официант — Сергей забирает бутылку, не размениваясь на фужер. И пока он пьет, точно воду, шампанское, Олег исчезает. Разумовский не хочет его догнать — равно как смаковать предсказуемо желчную роскошь. Безвкусно и дорого, всему здесь под стать. Олег не ищет с ним встречи, не уводит от бесполезных и злых бесед. Не останавливает, мягко придерживая, когда он рвется на переговоры с вандалами. И от биты, занесенной безжалостно над беспомощным, не спасает. Отстраненно думается: “вместе” уже не будет. Их “вместе” распалось давно, с год назад.