Консультация (рассказ)

Не люблю, когда отдел расписания ставит мои консультации на вечер пятницы. Зачем вообще требуют от нас, преподавателей, сообщать заранее, в какие дни и часы мы хотим вести занятия, если потом всё равно сделают по-своему? Удобное время отдадут сначала руководству, потом тем подхалимам, что втираются к начальству в друзья – ходят вместе в столовую, курят, хихикают, смотрят в рот; потом учтут пожелания трёх-четырёх заслуженных профессоров, а прочих по остаточному принципу. Теперь сиди как на привязи в кабинете с полпятого до шести – при том, что ни одна собака на консультацию не придёт – нет таких студентов в природе, чтобы в пятницу после занятий, в шестом часу вечера, да когда на улице конец апреля – впервые по-настоящему тёплого за последние годы – просто лето какое-то. Это потом они побегут, когда жареным запахнет, ближе к защите – хвосты досдавать, пропущенную документацию доделывать. Вёл бы занятия на четвёртом-пятом курсах – те серьёзные, ближе к окончанию вуза приходят в любой день, в любой час. А перваки, второкурсники… Вольница, анархия, золотое время. С другой стороны, что жаловаться? Солдат спит – служба идёт. Посижу в опустевшей аудитории в гордом одиночестве (вот только окно пошире открою – душновато), почитаю почту, полазаю по интернету – к статье моей будущей что-нибудь полезное нарою или просто так побездельничаю. Заварю, не торопясь, чашку twinnings’а – время и пройдёт, и можно будет с чистой совестью нарисовать в табличке отчёта проведённую якобы консультацию для двух-трёх ребятишек (кто приходил – придумаю: фамилии, инициалы, номер группы) и, закрыв кабинет, нырнуть с крыльца нашего старинного особняка в обалдевающий от апреля сквер, вдохнуть воздуха, настоянного на липких почках – пробуждаются деревья от спячки, потопать на угол Менделеевской на трамвайную остановку – машины собственной ещё нет. Много чего ещё нет, не вполне устроен быт – вот и Ленка всё чаще на эту тему клюёт в темечко. Ладно Ленка – декан в последнее время плотно насела, никак не слезет: «Когда уже, Сергей Александрович, на звание будете подавать? Доцентскую должность в штате занимаете, а по ВАКу не соответствуете – отчётность факультета портите. Глядите, дождётесь – на ближайшем конкурсе должность другому и уплывёт». Звание, звание… Надо, конечно, кто спорит. Но это не меньше четырёх статей тиснуть в ВАКовских журналах (а знаете ли, сколько сейчас берут за срочную публикацию одной небольшой статьи в ВАКовском журнале?), не меньше двух докладов на конференциях, открытые занятия проводи, кружок научный с ребятишками проводи, рецензии мотивированные давай. А текущих занятий никто не отменял. Когда к ним готовиться? А то, что этот вуз не единственный у меня в этом городе, и трудовая книжка в нём не единственная – про это вообще лучше помалкивать. Хотя и так все знают. И частным репетиторством занимаюсь понемногу – жить как-то надо. Ленкино настроение и срывы в последнее время не нравятся мне. Вроде, не нарочно себя доводит до таких состояний. Значит, проявляется весеннее обострение. Надо ей к невропатологу. Или уже к психотерапевту? И не в районную нашу поликлинику, а к специалисту покомпетентнее и подороже. Как же я просмотрел в ней когда-то эту склонность к истерии на ровном месте? Списывал на чудачества творческой натуры. Летом её надо вывезти лечиться на грязи хотя бы недели на три. Да и самому подремонтироваться. В общем, денег нужно, денег. Взять ещё двух учеников, которым в этом году сдавать вступительные, поднатаскать, положить в карман гонорар. Ну и как со всем этим разорваться? Чай заваривается, компьютер негромко гудит. Можно ненадолго отвлечься от насущных мыслей. Хотя проблем это не решит. Наша преподавательская – довольно просторная комната на втором этаже: шкафы, стеллажи, по периметру шесть рабочих столов с компьютерами, за некоторыми даже кресла почти пилотские. Есть несколько принтеров. Отдельные кабинеты нам, понятно, не положены: когда запарка, работаем вшестером. К каждому подходят студиозисы, садятся на стул напротив, говорят каждый о своём. Мешаем, в общем, друг другу. Но сейчас я за своим дальним столом один – в это время здесь никого уже нет. Изредка кто-то проходит за стеной по коридору. И в угловом кабинете через две комнаты – знаю точно – сидит диспетчер отдела контроля за образовательным процессом – отвратительная, хотя нестарая ещё женщина – мелкая, неброско одетая, с узким лицом, чем-то похожая на ящерицу. Бесшумно ходит, неожиданно появляется, высматривает. Любит заглянуть как бы ненароком в аудиторию за десять минут до окончания лекции – чтобы не дай бог не отпустил мающихся оболтусов пораньше. Возможно, и сюда ко мне заглянет без десяти шесть. А вдруг я сбегу на десять минут раньше, чем должна заканчиваться по расписанию консультация? И плевать ей, что кроме меня тут никого нет – докладная записка о дисциплинарном нарушении аккуратно ляжет в понедельник на стол заместителя декана. Сколько времени, кстати? Полшестого. Вот так за ничегонеделаньем час и прошёл. Почитать чьи-нибудь блоги поувлекательнее ещё сорок минут – и со спокойной совестью домой. Дома спокойно не почитаешь: Ленка так и норовит посмотреть, на каких сайтах зависает её гражданский муж, что или скорее кого он там смотрит. Хотя в основном читаю «жеже» популярных общественных деятелей и писателей. Но половине моей мнительной всё мерещится измена: вскинуться, зайтись от ревности готова по любому поводу. Шаги по коридору. Открывается дверь. Блин. Кто-то всё-таки пришёл на консультацию, пораньше не мог. Сейчас назадаёт вопросов по своей работе – за полчаса объяснить не успею, придётся задержаться. О! А вот этой гостье я рад в любое время суток. Эта пусть заходит – скрасит ненадолго конец рабочего дня своим присутствием. Татьяна Малахова, второй курс, староста группы ИС2-4 («История и Социология»). Рослая, миловидная. С круглым лицом, с удивительно идущим ей каре с диагональной чёлкой, с ямочками на щеках и подбородке, обаятельной естественной улыбкой. Крупноватая, но производящая удивительное впечатление нежной и негрубой. Плечи только, пожалуй, широковаты. Недавно ещё регулярно занималась плаванием, но бросила – не до спорта стало. В осанке, развороте, движениях дышит расцветающая женственность. На Тане плиссированная зелёная юбка до колен, немаленькая высокая грудь поднимает ткань белой шёлковой блузки, и – всё же на дворе не совсем ещё лето – в руках коротенькая кожаная курточка, которую она накинет, выходя на улицу. – Сергей Александрович, можно к Вам по поводу курсовой? – Конечно, Татьяна. Присаживайтесь. Вот теперь держись, доцент Саврушев! Садится близко, но не напротив, не за разделяющий нас стол, а рядом, занимая своей женственностью немалую часть сиденья. Едва прикрытые плиссированным крепом округлые колени почти касаются моих стрелок на брюках. И трудно отвести взгляд, не пялиться на выдающиеся и налитые, натянувшие блузку, великолепно развитые для девятнадцатилетней девушки… – Я отправила Вам вторую главу и введение – в том виде, какие они у меня сейчас. Вы читали? – Читал. Думаю, в параграфе два-один Вам надо по-другому обозначить проблему. У Вас тема как сформулирована? – «Работа Второго отделения Канцелярии под руководством Сперанского в 20-е – 30-е годы XIX века». Там сразу надо обозначить дискуссионный вопрос: чем была по своей правовой природе систематизация российского законодательства, проведённая юристами Второго отделения. В большинстве учебников пишут: кодификация. А если разобраться? Консолидация это была, а не кодификация. Потому что кодификация – это… (Что тебя тревожит, старательная? Всё у тебя в порядке, незначительные огрехи исправишь, в срок защитишь. Но спасибо, что пришла – для тебя готов распинаться и полчаса и больше – только бы это ощущение рядом тебя – юной, выросшей и ждущей, ради чего выросла, ищущей…) Приятная девушка. Нет в ней снобизма и зазнайства, которыми страдает немало современной молодёжи, нет амбиций, ни на чём не основанных. Простая в хорошем смысле этого слова. Но это не та простота, которая по поговорке хуже воровства, а та, с которой окружающим людям комфортно. Смотрел её личное дело. Родилась и жила в небольшом посёлке. Поступила сама – не по блату. Живёт в общежитии. Кроме учёбы умудряется подрабатывать. Родители – простые люди (отец у неё, сейчас, кажется, не работает по состоянию здоровья, и семья испытывает материальные трудности). Не семи пядей во лбу, но берёт старанием. За ответственность и исполнительность назначена старостой группы. Но не только из-за её бескорыстного желания всем помочь ищут с ней общения и разговора парни из её группы, и оборачиваются ей вслед, когда она проходит. И не только из-за несоответствия стандартам красоты замолкают неодобрительно в её присутствии девчонки, чувствуя непостижимую, не должную быть, противоречащую всем общепризнанным эталонам конкурентку. – Ну вот, пожалуй, и всё, что на текущий момент могу сказать по Вашей главе. – Спасибо, Сергей Александрович. – Сами как поживаете? Стипендию повышенную Вам подписали? От меня в этом вопросе что-нибудь требуется? – копию Вашей грамоты с конференции, например. – Спасибо, в деканате сказали, что всё и так оформят. Поднялась, направилась, было, к двери, но не уходит, слегка теребит руками сумочку. Танины руки не назовёшь изящными. Привыкли по несколько раз на дню носить воду вёдрами из колонки, управляться с тяжёлыми сковородками, стирать, гладить, пропалывать огород. А то и вскопать огород, если надо. Но уже начинают потихоньку набирать – от локтей к плечам… – Сергей Александрович, мне надо по одному вопросу узнать Ваше мнение как мужчины. (Ничего себе заявочки!). – Весьма польщён, что Вы меня выбрали в эксперты. Слушаю. Делает паузу, не решается, несколько раз приоткрывает рот, наконец, выдаёт: – Как Вы думаете, на сколько мне надо похудеть? – … мне кажется, Татьяна, Вам это вообще не надо. Вы симпатичная, хорошо выглядите… – Только не говорите, что «не надо». Вы деликатный. Я это ценю, но мне нужна не вежливость, а правда. Я знаю, что надо. Только хочу понять, на сколько примерно. Я так поправилась за последний год! (Конечно поправилась: и на первом курсе не худенькая была, а сейчас… Стала пошире, подобрее…). – У меня очень пышные формы? Или в пределах допустимого? Родственники правду не скажут, одни отмахнутся, другие будут успокаивать. А меня успокаивать не надо, мне нужно объективное мнение старшего человека. Нужна правда, даже если она будет неприятная. Я очень пышная, да? (Какое счастье слышать не засоренную, литературную русскую речь из уст девушки, выросшей в глубокой провинции!) Пытаюсь отшутиться, обнаруживаю с удивлением, что оказывается, я уже поднялся из кресла и стою рядом, чтобы рассмотреть собеседницу получше: – Ну, Татьян, это на глаз не определишь, тем более на Вас такая одежда, что скрывает… Чтобы точно сказать, нужны тактильные ощущения. Делает полшага навстречу, придвигается чуть ближе. – Потрогайте. Вот так просто – как чашку чая предложила. Возможно, она рассчитывала, что я просто положу ей руку на бедро или легонько пальпирую бочок через одежду. Есть старое поверье: чёрт не может войти в твою жизнь, пока ты его не пригласишь. Сейчас мой персональный бес, давно угнездившийся в каком-то из рёбер и дремавший до поры, получил недвусмысленное приглашение. А, впрочем, при чём тут бес? Мне всего тридцать два. «Потрогайте», говоришь? – A ну иди сюда! Не узнаю собственный хрипловатый голос, опалённый давно тлевшим подспудным желанием. Я ли это сказал? Левой рукой обнимаю статную девушку за талию, притягиваю, привлекаю к себе. От неожиданности она не сопротивляется, только глаза распахивает удивлённо, чуть отклоняется назад, непроизвольно пытаясь отстраниться. Но не вырывается, не упирается нежной, сильной рукой в мою грудь, не пытается отпихнуться. Правая моя рука, нырнув под край плиссированной юбки с тыльной части колен, скользит по тёплым гладким ногам вверх.