Консультация (рассказ)

* * * Роскошь. Широкая роскошь под юбкой. Уже не девичья – женская, вступающая в свои права. Слегка сжатая там, где положено, трусиками – словно двуокруглая подушка пристянута посередине наволочкой. Оглаживаю, легонько сжимаю, пытаюсь охватить ладонью то одну, то другую половину. Скольжу немного выше – к краю трусиков, слегка врезающемуся в довольно мягкую, широкую поясницу, возвращаюсь обратно. Таня глубоко вздыхает, говорит почти неслышно: – Что я Вам… позволяю… А глаза полуприкрыты. Резковато разворачиваю её, облокачиваю на себя спиной. Я высокий и не субтильный, но сразу чувствую, что придётся прилагать некоторые усилия, чтобы удержать крупную девушку. Впрочем, я сейчас занят не этим. Наши губы сами находят друг друга. Чуть запрокинутая голова Тани (она так и не открывает глаза) лежит у меня на ключице, а тёплые ароматные губы отвечают на мои уверенные, хотя и лишённые буйства, поцелуи. Моя рука давно скользнула под юбку спереди и вверх и оглаживает, легонько мнёт начинающийся девичий животик (не втягивай, милая, не втягивай!). А потом опускаюсь пониже, легонько поглаживаю межножье, несильно потираю средним пальцем через трусики нижние губы девушки, похоже, случайно задеваю то самое – и у Татьяны непроизвольно вырывается сладкозвучное «Оооох!». Она несильно сжимает ноги и шепчет: «Не надо». Но не убирает мою руку. Господи, что я делаю?! А если кто войдёт! Дверь не закрыта! – проносятся в моей почти отключившейся голове отдельно, сами по себе, панические мысли. – Сколько вообще времени? Если, не дай бог, заглянет Ящерица, я пропал. Слухи об аморальном поведении доцента Саврушева уже завтра разнесёт сарафанное радио. Будут понимающе улыбаться и посмеиваться в лицо. А потом секретарь декана скажет в трубку злорадным тоном торжествующей добродетели: «Не могли бы Вы зайти к руководителю? Да, прямо сейчас. Лариса Петровна Вас ооочень ждёт». Мне что – работать здесь надоело? Не иначе. Но ничего страшного не происходит. Оба пришли в себя, отпрянули, отдышались. Моя соблазнительница раскраснелась, но никакого стыда и испуга – смотрит с прыгающими чёртиками смеха в лукавых зелёных глазах. – Что скажете, Сергей Александрович? Чтобы скрыть смятение, изображаю важность и осознание ответственности. Говорю притворно строго: – Татьяна, раз уж Вы сами подняли этот вопрос… Готовы выслушать правду, какой бы она не была? Улыбка гаснет на её лице. Слегка удручённо кивает. – Вы точно на дружеский совет старшего человека не обидитесь? – Нет, – настораживается девушка. – Таня… (как бы не решаясь, но потом уверенно и твёрдо) – Вам надо немного пополнеть. – ……? (обескуражено) – Вы что – серьёзно? – Серьёзно. – Но я ведь уже… Куда мне полнеть? – И тем не менее. Видите ли, Танюша (позволь мне, позволь назвать тебя так!), Вашей фигуре это придаст женственности. Вы крупная, у Вас кость широкая. И – не обижайтесь – широкие плечи. Вам нужно больше мягкости и округлости, чтобы бёдра стали шире и круглее, чтобы внизу в целом стало побольше. Вы видели картины Рубенса? – хотя бы репродукции? Видели его женщин? Как бы смотрелись его модели, его крупные белокурые фламандки, если бы каждая из них сбросила вес? Вот то-то. Любовались бы мы ими с тайным и безотчётным замиранием сердца? Подходит вплотную и с простым, но трогательным «Спасибо» быстро и решительно целует в губы и почти выбегает из кабинета. * * * Вот так мы и стали близки. Да, именно так я это и называю. А что для вас близость? Для меня – состояние взаимного понимания и уважения, доверия к человеку. И если вы ждёте продолжения с пикантными подробностями – вынужден разочаровать: ничего такого у нас не было. Ни суетливой возни в укромных уголках парка, ни двухчасовых походов по сомнительным отелям. И дело даже не в страхе потерять работу. Просто это непрофессионально. Со своей ученицей нельзя. Это вечное и непреходящее табу со времён Элоизы и Абеляра. Всё вошло в колею, закончились мои занятия со вторым курсом, и я потерял из виду Таню в круговерти лиц новых потоков младшекурсников, ежегодно мелькающих перед глазами. Мы с Леной съездили в неврологический санаторий, правда, помогло это ненадолго. А через три года, когда мы окончательно разбежались с моей ставшей совсем уже несносной гражданской женой, душным июльским вечером я заглянул на второй этаж нашего вузовского особняка на прощальные танцы очередного выпуска. В полутьме столкнулся с кем-то на лестнице, наскоро извинился, поприветствовал как можно вежливее деканшу, чинно стоявшую в окружении свиты, еле отвязался от прилипшего с неожиданными расспросами лысоватого и странноватого старшего преподавателя Будаева и вошёл в грохочущий динамиками и мерцающий бликами зал. Слева от входа, у стены, две наверняка знакомые мне по занятиям, но сейчас совершенно неузнаваемые в макияже и вечерних блестящих в стиле «Великого Гэтсби» нарядах, девушки изображали светскую беседу. И вот, в полумраке и мельтешащих огнях светомузыки, в наскоро оборудованном для дискотеки актовом зале, из которого вынесли стулья, там – среди полуоглушённых «Скорпами» перетаптывающихся пар… Таня начала толстеть, стала пошире, покруглее. Была она вызывающе затянута в облегающее короткое красное платье, не скрывающее ничего, но парадоксальным образом не казавшееся вульгарным. Покачивались под музыку немалые округлости её тыла, когда она ловко переступала сильными, налитыми ногами в «лодочках». Играя в блаженной улыбке глянцем щёк, она льнула в медленном танце к тоже крупному – под стать ей – мужчине лет на пятнадцать старше – моему ровеснику. Среди студентов-заочников, среди коллег я его раньше не видел. Песня закончилась. Пропуская серию быстрых композиций, понаблюдал за отошедшей в сторонку парой. Они близки. Заняты друг другом – не оторвать. Когда началось следующее многообещающее вступление, всё же подошёл и пригласил. – О! Сергей Александрович! Он не возражал. Шартрез лукавых глаз, круглое милое лицо, щёчки с ямками. Приобняв, вывел её на «пятачок», встали в пару, на плечи мне легли мягкие руки – и не намеренно, но оттого не менее мучительно-сладко коснулись меня танины большая грудь и полный животик. И вот мой первый и единственный медленный танец с тобой, вчерашняя отличница, а ныне двадцатидвухлетняя выпускница. Словно вернулась та странная, блаженная минута. Но ты, которую я сейчас приобнимаю в медляке, совершенно другая: повзрослела, многое пережила, рассталась с детством и комплексами; почувствовала, наконец, вкус стабильности и достатка, фактически начала семейную жизнь. Конечно, я немного досадую, что ты не льнёшь ко мне так, как только что к своему статному крепкому красавцу, не извиваешься, не прижимаешься в танце. Но если в мире не будет верности, зачем вообще всё? Полногрудая, с плавными линиям широких бёдер, охваченная тугим поясом, ты напоминаешь виолончель. Или большую гитару. Но если мне ты позволяешь играть только гамму, то в руках своего избранника поёшь крупным телом свою лучшую, медовую мелодию. Несмотря на ревущие динамики, мы обменялись несколькими шутливыми полуфразами-полукриками на ухо. Её жених был не из наших – серьёзный, состоятельный директор известной фирмы по автоперевозкам в соседней области. Я пожелал им счастья.