Инферно

Антон жадно присасывается к бутылке пива, в два глотка утоляет первую жажду и приятно жмурится от пьянящего ветра в голове. Он выдыхает, облизав губы от горького привкуса, и смотрит по сторонам. Вокруг горит содомия в огнях фонарей. Первые выходные осени традиционно сопровождаются общеобщажной пьянкой прямо перед зданием — коменданты услужливо прикрывают глаза, позволяя студентам отметить окончание первой учебной недели. Антон среди этой толпы чувствует себя спокойно — это его второй год, и баклажки с ярко-оранжевым напитком, что гордо именуют “сессией”, он уверенно избегает. А первокурсники, готовые на любые эксперименты, дорвавшись до мнимой свободы без родительской опеки, пьют залпом, скручиваясь от ядерной смеси водки, текилы и апельсинового сока. Антон тоже пил — потом блевал под смех соседа по комнате, что лично участвовал в приготовлении коктейля. Илья щедро разливает прямо из баклажки в протянутые стаканы — жаждущие халявы первокурсники не знают, что их ждёт (или знают, но осознанно соглашаются на это). Антон приветливо кивает Илье откупоренной бутылкой пива, усмехается от разнообразия сморщенных лиц и идёт дальше к толпе.  — Что такое? — спрашивает у Егора, что оказывается ближе всех. Егорка при полном параде, в разорванном топе и джинсах, пышет жаром и покрыт каплями пота на висках — не мог пропустить танцы. Пахнет кисло-сладко, но Антона скорее отталкивает его запах. Зато с головой у Егора всё хорошо, и дружить с омегой не так нереально, как говорят — стоит только копнуть глубже.  — Привет, Антон, — он звонко целует в подставленную щеку. — Ты поздно, — Егор всегда ведёт свои разговоры.  — Брат проездом был тут — не смог вырваться раньше, — Антон пожимает равнодушно плечами, здраво понимая, что ничего особенного не пропустил — программа всегда одна: алкоголь из круглосуточного супермаркета, очереди у ларьков с шаурмой и бесконечные плейлисты для дискотеки.  — Ну, ты успел на самое интересное, — Егор хитро подмигивает, отворачивая голову к центру импровизированного круга.  — Ты скажешь нормально, что будет? — снисходительно спрашивает Антон, но Егор недовольно шикает, даже не оборачиваясь. Антон закатывает глаза — тропинки в голове омег для него слишком запутанные, может поэтому особо крепкими отношениями он и не мог похвастаться никогда. Свой рост — а это почти два метра — Антон любит именно в таких случаях. Ему не приходится тянуть шею, чтобы что-то разглядеть — он прекрасно видит поверх скучающих макушек. Темнеет, и фонари ярче горят в глазах студентов, что хмельны и веселы, и гудят сильнее, стоит высокому парню выйти в центр круга. Первой мыслью кажется, что он пьян — кто бы еще вышел обнаженным по пояс в центр толпы, но Антон отметает это сразу же. Парень ступает ровно, чеканя шаг с выпрямленной спиной, словно проглотил палку, а в руках держит цепи с массивными грузами на концах.   — Фаер? — догадывается Антон, а голова Егора едва дёргается в согласии.  Антон возвращает взгляд на фаерщика — он стоит к нему спиной, жилистый, с правильными линиями плеч, что переходят в руки, едва увитые лентой рельефных мышц. Тонкие запястья приводят в движение реквизит, что нависает над землёй сантиметров на двадцать. Он босой, и Антон морщится от неприятного ощущения в удобных кроссовках, будто чувствует, как неприятно мелкие камешки и пыль холодят босые ступни. Антон ведёт взгляд от узких щиколоток по крепким икрам и бёдрам, что обтянуты черными джинсами, и до спины, увенчанной жёлобом позвоночника. Спина вся в родинках, будто Бог намеренно стряхнул кисть, испещрив тело снопом коричневых точек. Крылья лопаток угрожающе рвут кожу — парень разминается, на пробу делая широкие движения, крутит шеей, на миг давая Антону лицезреть кусочек профиля. Антону интересно — читает ли он мантру перед выступлением? К артисту (почему-то именно это слово приходит на ум) подходит низкорослый парень, услужливо протягивая канистру, из которой торчат две цепи, и что-то говорит. Фаерщик в ответ только кивает, протягивая цепи, что держал в руках, а взамен достаёт из канистры идентичные. По кругу проходит едкий запах — горючая жидкость капает на бетонные плиты, которыми вымощена площадка перед общежитием, радужными разводами поблёскивая в свете фонарей, что внезапно гаснут. Во тьме загорается спичка — Антон сосредотачивает взгляд на ней, и один за другим вспыхивают грузы, а “помощник”, коим окрестил его Антон, проходит по кругу, призывая отойти подальше. Антон делает широкий шаг назад, не отрывая взгляда от артиста, что, наконец, поворачивается к нему лицом.  В единственном источнике света — в огне — парень кажется неземным. Огонь подсвечивает лицо снизу, выделяя тенями скулы и высокий лоб, даже ресницы отбрасывают видимые линии на веки, придавая его облику что-то мистическое. Дискотечная музыка стихает, но не исчезает совсем, сменяясь глубокими раскатами автотюнного вокализа. Артист едва раскачивает реквизит вперёд-назад, и на громком старте текста, что ёкает в душе Антона знакомым битом, возносит вверх, чиркая в воздухе огненные хвосты. Темп песни чёткий, ритмичный, но фаерщик рисует вокруг себя узоры огнями невозможно плавно, чудом попадая в бит на старте нового поворота. Он не стоит на месте, перебирая ногами в дивном танце, постоянно меняет положение тела и головы, показывая себя с разных ракурсов, освещая лицо, на котором ничто не выдаёт ни страха, ни волнения от того, что открытый огонь так близко. Его глаза неустанно следят за движениями грузов, которые юркие запястья и ладони закручивают невозможными фигурами, и по мере песни элементы кажутся всё более и более сложными — он разводит руки в стороны, а цепи крутит друг к другу, постепенно сужая расстояние, пока кисти не сводятся полностью. Адское колесо огня раскручивается прямо перед лицом — Антон не замечает, что снова дышит только тогда, когда кисти разводят в стороны огонь, а музыка сменяется на более плавную. Артист смотрит ему в глаза, закручивая цепи на уровне бёдер в противофазе — огонь подчеркивает напряженные мускулы, что приводят в движение реквизит. Антон почти трезво понимает, почему так — на уровне глаз высокого парня может оказаться только высокий Антон, но фаерщик не отводит взгляд, в размеренном темпе передышки, пока мелодия тягуче растекается в ушах голосом любимого исполнителя, раскачивает грузы восьмерками — вниз-вверх.  В движении вверх огонь подчеркивает усмешку, но в движении вниз её уже не заметно. Музыка снова набирает темп, толпа гудит, узнав более известную мелодию, и артист тоже ускоряется, но уже не смотрит, и Антон будто загорается в груди желанием снова заглянуть огню в глаза. Музыка стихает, обрывая дыхание, фаерщик последним рывком закручивает цепи, сцепляя их в одну линию, что толпа пораженно охает — он растягивает перед собой на вытянутых руках теперь уже цельную цепь, на которой всё ещё вращаются грузы небольшим колесом, и заводит руки одним рывком за спину, выламывая суставы, — цепи срываются, отпуская друг друга, и фаерщик последними круговыми движениями заканчивает выступление. Антон горит, но никто не видит. Толпа беснуется в аплодисментах, щелкая затворами телефонов, что неустанно снимали халявное шоу. Антону кажется греховным смотреть на это сквозь плоский экран телефона — фаерщик снова ловит его взгляд, и в свете фонарей, что зажглись следом, он ясно видит голубые глаза. Антона гложет непонятное чувство — оно холодит душу, тяготеет внутри и прыгает под поезда мыслей, что никак не доходят до сознания, а те, что доходят, почему-то снова и снова возвращают его к глазам фаерщика. Егор рядом удовлетворенно гудит, хлопает в ладони, пока фаерщик грациозно кланяется, а его друг подходит с куском какой-то тряпки, чтобы потушить реквизит, что всё ещё горит.  — Егор, ты его знаешь? — сипло тянет Антон, укладывая ладонь на чужое плечо.  — Конечно, — самодовольно хмыкает Егор — нет на кампусе человека, которого он бы не знал. — Это Арсений из экономистов, кроме фаера, ещё участвует в театральном кружке, и он же глава студсовета своего факультета, — Антон уже боится, что Егору не хватит пальцев, чтобы пересчитать достоинства Арсения. — В общем, омега нарасхват, — смеётся он, а рука Антона невольно соскальзывает с плеча.  — Омега? — переспрашивает Антон, а Арсений и его друг уже растворяются в толпе с реквизитом в руках.   — Конечно, омега, — невольно дуется Егор, поворачиваясь лицом. — Только птица не твоего полёта, — Антон непонимающе хмурится, а Егор снисходительно закатывает глаза. — Прости, Антон, ты, конечно, милый, — Шастун уже не удивляется такому прилагательному, хотя для альфы “милый” не самое лучшее, что можно услышать, — но Арсений, сам понимаешь, не обделён вниманием. Антон понимает это прекрасно — не зная имени, увидев только одно короткое выступление, он уже не может забыть этого омегу.  — По дружбе могу познакомить, — Антону неприятны нотки жалости в голосе Егора, но подойти самостоятельно он не решится.  — Хорошо, — кивает он, позволяя Егору тащить его за предплечье сквозь толпу, что вернулась к танцам под старые песни. Арсений стоит подальше от толпы, возле лавочек, на которых уже сосутся особо нетерпеливые парочки, и вытирает руки мокрой салфеткой. Света там ещё меньше, на лавочке только телефон с включенным фонариком, что подсвечивает лица снизу.   — Арсений! — Егор до ужаса громкий — даже перекрикивает Лагутенко с колонок — но Арсений обращает внимание на них и приветливо улыбается. — Ты, как всегда, огонь, — тянет Егор, играя плечами, а Арсений только с усмешкой кивает. До Антона доходит, что значит “птица не его полёта” — Арсений любит себя, и это видно даже в малейшем движении головы, в смехе, что разом громче всей музыки, и в глазах, что по-дьявольски подсвечены светом фонарика.  — Это — Антон, мой одногруппник, — представляет его Егор, а Антон судорожно мажет ладонью по джинсам, чтобы не заляпать чужую руку потом — Арсений пожимает её в ответ. — А это Серёжа — верный пёс Арсения, — хохочет Егор, но названый Серёжа не поддерживает его смех.  — Завались, Егорка, — он закатывает глаза, закидывая рюкзак на плечи. — Арс, ты едешь или ещё останешься? — Антон даже замирает на секунду, чтобы не пропустить ответа, но Арсений бросает нечитаемый взгляд на него и кивает Серёже.  — Поехали, — Арсений выхватывает из рюкзака футболку, скрывая торс под серым хлопком, и легко улыбается Егору. — До встречи, Егор, — он легко касается чужой щеки губами и переводит взгляд на Антона, что всё ещё не отмер. — Пока, Антон. Оказывается, в пяти буквах столько насмешливого снисхождения. *** Антон немного хандрит. Не так, конечно, чтобы пропустить лекции, лежать в комнате или засматриваться на окно с желанием выйти через него. Однако, даже этого достаточно для увеличения дозы позволенного алкоголя в два раза и “общепомятого” вида. Егор уже и не рад, что так резко опустил друга на землю, поскольку наблюдать за вздыхающим Антоном — то ещё удовольствие. Егор даже случайно роняет, что удивлён — альфы не такие уж и непробиваемые, какими хотят себя показать перед омегами. Антон только пожимает плечами, оставляя своё мнение при себе — все они люди в первую очередь, и мягкотелость не имеет гендера (прим.автора, в мире омегаверса гендер — омега/альфа/бета). Арсения он не видит — их университетские пути не пересекаются, но это не облегчает состояние обычно жизнерадостного Антона. И как-то понять причину, из-за чего именно ему так плохо, тоже трудно: то ли Арсений сам по себе такой, то ли Антон ушлёпок, то ли факт того, что до этого момента омеги его тонкую натуру альфы так не ранили удручает особенно. Прошла почти неделя с того злосчастного дня, а Антон всё ещё похож на половинку засохшего лимона на дверце холодильника.  — Ты заебал таким быть, — цокает Дима, отрываясь от книги, пока Антон лежит на соседней кровати будто в гробу самокопания. — Подумаешь, отказали, — хмыкает Дима — ему проблемы альф и омег чужды, и Антон даже подумывает, что бетой быть, наверное, лучше.  — Это другое, ты не понимаешь, — цитирует зафорсеный мем Антон, поворачивая голову в сторону друга.  — Ещё скажи, что ты влюбился, — тон Димы похож на тот самый предупредительный тон матери. — Не пизди за эту любовь с первого взгляда — судя по разговорам, он просто как картинка красивый, а так — ничего больше. Антон бы рад поспорить, но крыть ему нечем — Арсения он знает только по слухам, которыми земля, как известно, полнится, но его выступление почему-то говорит больше. Когда люди влюблены в своё дело — это видно, и Арсений совершенно точно любит себя и себя в огне.  — Хочешь выпить? — риторический вопрос, Антона с кровати поднимают мысли о бутылке пива — может пора перестать его пить, но альфа только любовно гладит едва заметный пивной животик и послушно кивает. Погода ухудшается — самые стойкие продолжают пить на улице, в небольшом сквере возле общежитий, но большинство любит комфорт, а потому разбредаются по крохотным барам, коими щедро усеян кампус. И, конечно, именно в том, который выбрал Дима, оказывается Арсений. Антон резко переключает на заднюю передачу, намереваясь выйти из бара до того, как голубые глаза снова выстрелят в душу, но Дима только крепко сжимает предплечье и тянет к бару — два свободных места именно там, где Арс лениво улыбается какому-то альфе.  — Блять, не позорься, — шипит Дима, усаживая Антона возле парня, что, похоже, безуспешно обхаживает Арсения. Дима заказывает два пива у бармена, а Антону кажется, что шея резко утратила умение поворачивать голову — только бы не наткнуться на взгляд фаерщика. Бутылка словно спасение, Антон тянет пиво едва не с одного глотка и переводит взгляд на Диму — его нет. Однажды, семилетнего Антона мама оставила у кассы с полной лентой продуктов, а сама ушла за забытой морковкой — у Антона дежавю. Он оборачивается и видит Диму в компании одногруппников — тот ловит его взгляд и саркастически поднимает бровь, призывая, наконец, найти свои яйца в дурацких семейниках. Антон выдыхает и принимает исходное положение — гул бара не способен перебить разговор рядом.  — Ты так прекрасен, — слащаво тянет альфа.  — Я знаю, — Арсений тянет фразу, будто разговаривает с душевнобольным, что вещает прописные истины, вроде трава зеленая, а небо голубое.  — И такой… Колючий, — Антону пиво рвётся наружу через нос, он кашляет, привлекая внимание едва не всего бара, и краснеет с ног до головы.  — Привет, Антон. Оказывается, в пяти буквах столько насмешливого снисхождения. Арсений чуть ложится на барную стойку, чтобы за массивной спиной нерадивого кавалера видеть Антона с пивными соплями, алеющими ушами и побитым взглядом. Бармен услужливо предлагает салфетку, ловко протирая лужу пива, что грозит заляпать джинсы, а Антон едва поворачивается, прикрывая красный нос салфеткой.  — Привет, — булькает в ответ, бросая взгляд на альфу, что явно недоволен тем, что Арсений сместил свой центр внимания за его спину.  — Свали-ка, — на низких тонах рычит альфач, угрожающе сжимая кулак под барной стойкой.  — Миш, — внезапно расплывается мягкостью Арсений, меняя атмосферу в корне — омежьи чары, не иначе, и Миша глупеет выражением лица в стократ, мгновенно забывая об Антоне.  — Да, котик, — Антон видит, как крылья смешного носа-кнопки едва задуваются от негодования.  — Подожди меня у выхода, хорошо, — воздух будто патока — Арсений настолько ласков, что одной фразой поднимает Мишу, размазывает его в жалкую соплю и выводит из бара. Антон отпускает несчастную салфетку, собираясь заказать что-то покрепче, чтобы залить мысли, что Арсений сейчас пойдёт трахаться с каким-то уебком, но Арсений не спешит.  — Чего сидишь? — спрашивает и грациозно соскальзывает со стула. — Выйдем через запасной выход, пока этот не начал расчехляться. Антону кажется, что он слепой и не видит, с кем же говорит Арсений, но на стойку опускается купюра, и омега дальше смотрит на Антона.  — Ты вместе с пивом и мозги через нос выпустил? — смеётся он и огибает Антона, обдавая странным запахом. — Идём, — призывает ещё раз, и до Антона доходит. В кармане к счастью оказывается мятая купюра с нехилыми чаевыми, заставляя бармена провожать его благодарным взглядом. Арсений уверенно направляется к туалетам, а Антон путается в длинных ногах, чтобы побежать следом, на ходу кивая Диме, что одобрительно кивает. Арсений минует дверцы раздельных туалетов и легко толкает служебный вход.  — Они редко закрывают — как раз для случаев, когда омегам хочется незаметно свалить, — пожимает плечами Арсений, увидев удивление на лице Антона.  — Часто ты так сбегаешь? — неловко интересуется альфа, вышагивая рядом — куда они направляются, он понятия не имеет, но омега не прогоняет, позволяя идти рядом. Хоть на край света — Антон оставляет в себе этот комментарий, осторожно рассматривая Арсения — в простой розовой толстовке, джинсах в облипку и искусно разрисованных кроссовках.  — Бывает, — хмыкает Арсений. — Этот был уж слишком скучным и слишком очевидным в желании разложить на ближайшей поверхности, — если тогда в голосе была обманчивая патока, то сейчас — кристальное пренебрежение. И превосходство, конечно.  — А я вот не клеюсь к тебе, — у Антона нет врагов, кроме собственного языка, но Арсений только легко смеётся на это.  — Большой молодец, — чешет за ушком — так кажется Антону, что пытается втянуть чужой запах, но кроме аромата алкоголя и ноток горючего ничего не чувствует.  — Обещаю не подкатывать, не шутить пошло и не распускать руки, — выпаливает Антон, а тихое “нахуя” слишком поздно звенит в голове.  — Какая галантность, — манерно тянет Арсений, но улыбки не теряет. — Прям исключительно светская беседа?  — Ну, я как такая вонючка от комаров, чтобы к тебе не липли альфы… Я же провожаю тебя домой, да? Или тебе ещё куда-то нужно? Ты скажи, и... — тараторит Антон, а мимика сурдопереводит, но Арсений взрывается смехом ещё сильнее — Антону кажется, что вместо мозга у него диктофон, что судорожно записывает драгоценные звуки смеха, чтобы ночью прокручивать на репите.  — Как на “вонючку” ты пахнешь приятно, — смех сменяется легкой улыбкой, а голубые глаза пристально всматриваются в лицо Антона — он надеется, что не выглядит умственно отсталым. — Ты флиртуешь, — резюмирует Арсений и сокрушенно качает головой.  — Нет, — отрицает Антон, набираясь смелости, что взялась хер пойми откуда. — Когда я заигрываю, я делаю так, — проговаривает и зачем-то (на досуге Антон ещё проведёт разъяснительную беседу с работниками отдела подкатов в своей голове) показывает языком небезызвестный жест. Первый минетчик на кампусе, блять. Но Арсений смеётся — незабываемо, волшебно, в каждую клеточку по иголочке смеха.  — Ты ужасен, Антон, — тянет он, но лицо всё ещё мягкое, хотя Антон уже увидел, каким хорошим актёром является Арсений. — Так нагло подкатывать. Я могу тебя поцеловать, — не вопрос, а предложение. Антон уже открывает рот, но замирает, ногой едва не наступив на мину — проверка! Губы у Арсения красивые — тонкие, розоватые, без трещинок. Не то, что у Антона.  — Не-а, — выдыхает Антон, убирая манящие губы с поля зрения — асфальт очень интересный. — Я же обещал. Себе не обосраться.  — Ой, какой честный, — цокает Арсений, но поступком явно доволен, вышагивает на сантиметр ближе — трётся мягким флисом толстовки о жесткую ткань шуршащей ветровки. — Тогда расскажи мне что-нибудь, — по-барски приказывает, будто вызвал шута на ковёр развлекаться. Отдел интересных историй внезапно закрывается на технический перерыв, а крохотный кабинетик всратых никому не нужных фактов с ноги открывает дверь.  — Ты знал, что если луна исчезнет, то вымрут все обитатели моря? Крохотный работник отдела интересных историй раздраженно рвёт стопку листиков с охуенными случаями из школьных времён.  — Луна? — переспрашивает Арсений. — И морские жители?  — Я просто космосом интересовался в детстве, — Антон чувствует себя в лодке с дырявым дном и решетом в руках. И вода по шею уже, но навряд ли его спасут русалки и другая морская хрень, а так — думай позитивно.  — Знаешь теорию большого взрыва? — спрашивает Арсений. — Не сериал, а научную теорию.  — Конечно, — кивает Антон — счастливый, что идет не нахуй.  — Удобная, правда? — хмыкает Арсений. — Раз! — он раскрывает ладони, раскорячив длинные, узловатые пальцы. — И целая Вселенная, и жизнь, и прочее… В один момент.  — Не веришь, что всё происходит в один момент? У Антона в подкорке огонь в чужих руках, лицо, что едва видимо в свете огня, и глаза, что смотрят в душу. Тогда был момент взрыва — и Вселенная родилась.  — Пока не верю. Арсений не закрывает дверь, оставляя крохотную лазейку. *** Антон в аду, где вместо дьявольских песнопений звук будильника. Дима на соседней кровати уже на старте уебать, поскольку проснуться в шесть утра в его планы не входило.  — Ты явно поплыл от этой любви, — бурчит он, накрывая голову подушкой, чтобы не слышать копошения Антона, что тихим тараканом ползает по комнате, пытаясь собраться и проснуться. Именно в таком порядке. Антон не знает, “плывут” ли от любви, но точно знает, что конкретно он — плавится. Тотально, как жалкая льдинка в стакане негрони (Арсений, наверное, единственный во всём кампусе, кто пьет негрони), под гнетом огня, с которым Арсений его встречает. Оказывается, фаерщики не репетируют с огнём, вместо этого — тренировочные пои (Антон едва выучил названия всех реквизитов).  — Я хочу тоже научиться, — просит, засмотревшись на плавные движения во время выступления — Арсений изредка приглашает его посмотреть, когда выступает на открытых площадках. “Изредка” — это вообще о них. Изредка видятся на улочках кампуса, изредка пьют кофе в перерывах между парами, изредка скидывают шутки друг другу в сетях, изредка Антон попадает на спектакли. Но чаще Антон видит его в компании очередного громилы, что не может совладать с лицом, и не чувствует ничего — видит, что Арсений при этом другой. Приторный. А с ним, пусть и в редких встречах, — какой-то особенный, но прилагательные в его словаре не могут выразить этого чувства.  — Я начинаю тренировки в шесть тридцать, — предупреждает Арс, но Антона не испугать ранним подъемом, до момента, собственно, подъема. Он переплетает ходьбу и бег, посматривая на экран телефона, чтобы не опоздать, тяжело дышит на проходной общежития Арсения и протягивает студенческий. Угрюмый вахтёр подозрительно зыркает на странную парочку, но Арсений невозмутим в ужасно коротких шортах и футболке, что эти шорты прикрывает. В подвале их общежития что-то вроде качалки с простенькими штангами и тренажерами из скупого железа, но зато с большими зеркалами, что заполняют стену.  — Что это? — удивляется Антон, стоит Арсению протянуть полосатые носки из тканевой сумки.  — Тренировочные пои, — хмыкает он и достаёт из сумки настоящие.  — Вот, тренировочные пои, — упрямится Антон, указывая на те, что в руках Арсения.  — Я рожу тебе вторые, или как? — смеётся Арс, бросая сумку у стены. — Все начинают из носков с гречкой, — снисходительно объясняет, а Антона цепляет только слово гречка — он жамкает увесистые грузы на кончиках носков — действительно гречка, и завязка не даёт ей просыпаться.  — Прикол, — хохочет Антон, восторженно тиская носок.  — У тебя кинк на гречку? — насмехается  Арсений, но Антон спокойно отвечает:  — Не, аллергия. Арсения редко кто может переиграть в разговоре, но у Антона неожиданно получается. Антон — хороший ученик, быстро схватывает, разминает запястья, а потом предплечья, внимательно смотрит (залипает) на движения Арсения, что совершенно доступно объясняет базу. У Антона в голове путаются орбитали, волны и мельницы, а к пятидесятой трёхбитной восьмёрке отсыхают запястья, но он упрямо крутит, получив пару раз треклятой гречкой по голове. Они сидят у стенки, наверное, ближе чем сидят друзья (Антон не знает, как называются их отношения).  — Умница, — хвалит Арсений, изворачивается, чтобы ерошить волосы, что уже прилично отросли, завиваясь на концах. — У тебя с координацией не так плохо, как казалось. Антон надеется, что это не намёк на тот случай, когда он упал с высокого пня, на который они на спор забирались.  — Ты хороший учитель, — булькает Антон, неловко тряхнув челкой, а правое плечо тает от касания.  — Хочу в душ и позавтракать, — зачем-то сообщает Арсений.  — И я, — кивает Антон.  — У меня соседи разъехались на выходные, — зачем-то сообщает Арсений.  — Везёт, — Дима редко ездит домой.  — И в холодильнике есть остатки макарон, — намёки очень мимо Антона.  — А мне что-то готовить нужно, — Антон тяжко выдыхает. — И в магаз бы зайти, — он мысленно ходит по супермаркету, прикидывая, что взять, но Арсений грубо пихает его в бок. — Эй, ты чего? — хмурится он, переводя взгляд на возмущенного Арса.  — Я говорю — соседей нет, а в холодильнике есть еда, — едва не по слогам проговаривает Арсений, а до Антона доходит едва-е-четыре. Отдел понимания намёков торжественно раскрывает свои двери. *** В одних коротких шортах Арсений смеет ещё что-то спрашивать. — Что будем делать? Лицо Антона вытягивается, а все варианты, что начинаются на “е” и заканчиваются на “баться”, судорожно отметаются.  — Кино, — сипло выдыхает, находя рассматривание дырки на обоях очень интересным занятием, — или почитать, — Антон находит неровную склейку двух рулонов и бесится. – Или... Арсений подходит ближе, складывая руки на белоснежной груди, что усыпана родинками. Ебать, даже над пупком.  — Или? — снисходительно уточняет Арсений, отпуская легкий аромат — геля для душа, керосина, которым, кажется, пахнет уже от самой маленькой клеточки, и, наконец, собой. Антон тянет носом — хмель. Его любовь, его Вселенная пахнет пивом.  — Или монополия. Арсений снова смеётся — какой придурок. Он неторопливо опускается рядом, продавливая продавленный поколениями студентов матрац, и слишком близко сидит. Антон ощутимо напрягается, но виду не подаёт.  — Антон, — лукаво зовёт Арсений, и Антон по-глупому попадается — поворачивает голову и оказывается втянут в безобразный поцелуй. Мягкий, осторожный поцелуй неторопливо переходит в откровенную провокацию, и Антон капитулирует, скользнув языком в его рот. Арсений смелеет, закидывая руки на шею, а Антон совсем теряет голову, укладывая ладони на талию. А потом ниже — к бёдрам, что скрыты только шортами. Если есть что-то больше слова “ближе”, то это оно — неторопливые поцелуи, игры с языком, тихое дыхание на губах. Антон безбожно тает, утопая в ощущениях, чувствует, как гладит огонь, что совсем не жжёт, но приятно щекочет пальцы. Поцелуев хватает — Арсений отстраняется, укладывая голову на плечо, обнимает руками-ногами и тихо просит вот так посидеть. Антону несложно — Антону приятно — Арсений горит у него на груди. ***  — Может, я какой-то лошара?  Дима едва давит саркастический комментарий, что не “какой-то”, а вполне конкретный.  — Тебя хочет омега, а ты нос воротишь, — Дима пытается быть вежливым — всё же Антон его друг, пусть и придурок.  — И чё? — хнычет совершенно неправдоподобно.  — Я иногда забываю, кто из вас двоих омега, — удивляется он, откладывая книгу — пусть детектив подождет, тут любовный роман в самом разгаре. — Я не ебу, какие у вас там альф-омег правила, но вроде, когда оба хотят — происходит секс, — Дима до мозга костей асексуален — частое явление среди бет — поэтому вопросы близости воспринимает очень равнодушно.  — Я не хочу и хочу, — бурчит Антон, а Дима жалеет, что когда-то назвал Арсения “пустоголовым омегой” — герой, не иначе, терпеть Антона рядом. — Ну, не хочу трахаться, потому что после этого всё закончится, — добавляет так тихо, что Дима едва слышит.  — Ты хочешь сказать, что он терпит тебя рядом два месяца, сосётся с тобой в комнате, учит тебя носки с гречкой вертеть только ради секса? Антон кивает.  — До свидания. Антон безмолвно открывает рот, но Дима уже хлопает дверью комнаты, оставляя Антона одного. А что ещё думать? Арсений прекрасный — смеётся, бьет в грудь, падает в объятия, а потом дарит свои улыбки другим, кокетничает и ускользает. Арсений вечно с зажженными файерами, крутит ебаные мельницы вокруг себя и не подпускает слишком близко. Антон понимает, что трус — боится обжечься. Дима не возвращается уже несколько минут, и Антон от скуки крутит восьмёрки прямо в комнате — чудом не задевает ничего, задевает только его.  — Рисково тренироваться в комнате, — раздаётся сзади, и, конечно, Антон сбивается, сбивая грузом лампу, что на прищепке держится на спинке кровати. Арсений стоит на пороге, чуть улыбается, запустив руки в карманы толстовки.  — Ты как тут? — отмирает Антон, хватаясь за пострадавшую лампу.  — Дима позвал — сказал, что ты в депрессии, — Арс пожимает плечами, ступая в комнату без разрешения, и прикрывает дверь за собой.  — Я не в депрессии, — бурчит Антон, пытаясь прищепить лампу обратно, только бы не смотреть в чужие глаза.  — Говори, — требует Арсений, теряя за раз всю приторность — хмель угрожающе горчит в ноздрях.  — Мы встречаемся? — такой простой вопрос, но Арсений тушуется, поджимая губы. — Ты просто скажи, — Антон чувствует, как всё, что тухло булькало внутри, закипает с новой силой, будто своим молчанием Арсений раскрутил конфорки на максимум. — Может я что-то не понимаю, но мы вроде целуемся, ходим куда-то и… А потом ты ходишь с какими-то альфами, улыбаешься им…  Я просто не хочу быть... — “лохом” застревает в горле, а дыхание ускоряется. Гнев впервые настолько осязаем.  — Я думаю, что ты просто боишься отношений, — Антон не может себя контролировать, вспыхивая как груз, вымоченный в керосине. — Я же вижу — ты другой с другими альфами, такой… Не настоящий. Нужно отдать должное Арсению — он держит лицо, только оттопыренные крылья ноздрей и поджатые губы выдают недовольство.  — Тебе ведь не нравится это, но ты продолжаешь, — у Антона за спиной колчан со стрелами, которыми он методично простреливает в десятку. — И не хочешь встречаться — ссышь, а вдруг тебе захочется флиртовать, а ты типо “занят”. Антон потом подумает, что сказал лишнее, сейчас он заведён, дотянут ожиданиями до края, и Арсений — самая бессовестная омега в мире. Но он пахнет хмелем и есть постфактум большого взрыва в груди Антона. Арсений как личный ад, в котором Антона жгут в огне.  — Я не боюсь ничего, — бросает Арсений, а скулы остреют от раздражения.  — Тогда встречайся со мной. Так просто? Оказывается, яйца Антона ещё не потерялись в складках семейников. Арсений осекается, блуждая растерянным взглядом по серьезному лицу.  — Так глупо, — хмыкает он, но Антона может обмануть взгляд, улыбка, слова, но не запах, что выдаёт с потрохами волнение — в такие моменты Арс не контролирует его, расползаясь хмельными ветками по душе Антона. — Стоит ли пробовать?  — Это не сто сортов вина в музее виноделия — нахуя пробовать? — фыркает Антон, опуская голову. — Просто останься со мной, — тихо просит Антон, надеясь в узоре паркета увидеть что-то, — только со мной. Или уйди и исчезни. Антон вздрагивает от хлопка. Отдел “я еблан всё проебал” празднует свою победу. *** Арсений любит ловить на себе взгляды. Если природа сделала его красивым омегой, то зачем отрицать очевидное? И ловить эти взгляды, смотреть в эти лица, бережно вытирать слюну, что капает с их подбородков — весело же. Было весело, пока Антон не подорвал всё к чертям. Теперь чужие взгляды кажутся настолько убогими, что Арсений через силу улыбается в ответ, аж сахар противно скрипит на зубах. Никто не смотрит так — будто с одного конца Вселенной к другому, никто так доверительно не горит и никто так не целует. Арсений знает, что состоит из крови и плоти, но Антон, наверное, думает, что из сплошного хрусталя.  — Мне набить ему ебало? — миролюбиво спрашивает Серёжа, не выдерживая постного лица соседа — вот уже целую неделю.  — Не стоит, Сергуль, — Арсений чуть улыбается, касаясь колена, но друг уже и не слышит — беты, вроде, не агрессивные, но Серёжа бета необычная. — Ты всё взял? — переводит тему Арс.  — Да, — кивает, загибая пальцы. — Стафф, канистру, твои шмотки, даже термос с кофе — едва выпросил у Бебура, — Арсений сжимает колено крепче — Серёжа всегда и вопреки с ним. Выступление на окраине города сразу после пар, поэтому Арс просто прыгает в такси, которое Серёжа уже загрузил барахлом, и послушно едет — что-то вроде короткого феста, куда приглашают и коллективы, и одиночек. Покрасоваться, показать себя — в общем, всё, что любит Арсений, а главное — отвлечься от навязчивых мыслей, что набатом звучат в голове. Арсений не боится огня, любит и любим огнём в ответ; не боится Антона, любит и любим Антоном в ответ. А раньше понять никак? Арсений прокручивает стафф в воздухе, отпускает и ловит в изгибе стопы, ногой подкидывает вверх. Стафф приятно греет руки, а огонь раззадоривает — выше подбросить, сильнее закрутить, чтобы эффектнее, а Серёжа ещё долго будет ругаться за ребячество. Арсений никогда не смотрит на зрителей, он всецело предан огню, но в тот раз что-то зацепило его взгляд, и посреди вспышек телефонов он увидел Антона. Что-то цепляет сейчас, и посреди вспышек телефонов он видит Антона. Антон стоит как на ладони — кутается в куртку, хотя Арс по пояс обнажен; легко улыбается, хотя Арс предельно сосредоточен; и молча кивает, хотя Арсений этого не заслужил. И потом, когда Серёжа тушит стафф, а Арсений торопливо благодарит коллег, что жаждут поговорить о технике, Антон подходит первым.  — Ты будешь моим парнем? Арсений без приветов, лишних слов и прощений — просто в один момент, как и гласит теория большого взрыва. Антон кивает, смеется и с готовностью обнимает, позволяя прижаться к себе, и тянет:  — Бессовестный омега.  — Завались, — бурчит Арсений в районе шеи. Антон смеется — они пахнут керосином, немного хмелем и?  — А чем я пахну? — интересуется Антон, выдыхая в макушку, ёжится от прикосновения холодного носа к горячей ключице.  — Керосином.