Инферно

— Арс, — зовёт Антон, шатаясь на хлипкой табуретке. — Арс! — Да что такое? — кричит в ответ, отрываясь от ноутбука, что разрывается голосом Мэрайи Кэри. — Глянь, так нормально? — спрашивает Антон, цепляя пальцами гирлянду. — Выше, — требует Арсений, вскакивая с кровати. — Под уголок! Шастун от усилия высовывает язык, протягивая руку в самый дальний угол комнаты — приспичило же Арсению украсить комнату гирляндами прямо под потолком. — И так сойдёт, — тянет Антон, спрыгивая со стульчика, и рассматривает плод своих трудов — гирлянда слабо держится на канцелярской кнопке. — Как сойдёт? — возмущается Арсений, тыкая под рёбра. — Тебе зачем такие длинные грабли дали? — хмурится он, складывая руки на груди. — Чтобы тебя обнимать, — хохочет Антон, пытаясь захватить омегу в объятия — Арс не хуже ужа на сковородке выворачивается, сбегая на кровать, чтобы переключить песню. — Ну, куда ты? Антон тянется на кровать следом за ним, падает рядом, подтягивая Арсения к себе ближе, чтобы сжать в своих длинных ручищах. Арсений всё ещё самая бессовестная омега на свете, выворачивается, но затихает, стоит Антону легонько сжать пальцами загривок. — Чего ты такой заведённый? — бормочет Антон, поглаживая поясницу — Арсений устраивается удобнее в его руках в своей любимой позе на коленях. — Я тебя попросил прилепить эту хрень, как я хочу, — бурчит Арс, но обвивает руками торс Антона. — Арс, ну я же вижу, что не одна гирлянда тебя так ебёт, — выдыхает Антон, смещая руку на бёдра — в общаге топят как в аду, прогревая семь этажей на всю декабрьскую мощь, поэтому Арс ходит в ужасно коротких шортах. — Не ебёт, — поддакивает Арсений и двигает тазом, проходясь задницей по паху Антона. — Не начинай, — предупреждает Шастун, сдерживая ягодицы в ладонях. — Скажи, чтобы я знал, как тебе помочь. Арсений тяжко выдыхает. Если бы Антон был как все, то хватило бы раз шевельнуть задницей, чтобы избежать разговоров, но Антон членом думает редко, заставляя говорить. — Забей, — упрямится Арс, кусающими поцелуями проходясь по шее. Антон тяжко выдыхает. Арсений любит смещать разговоры в горизонтальную плоскость и, чувствуя зародыш будущего "а давай поговорим", принимает стратегическую позицию "возбудить, чтобы и мысли в голове не появилось". — Да вы заебали, — раздаётся с порога в два голоса — Арсений отрывается от самозабвенного вылизывания чужой шеи, чтобы испепелить взглядом вошедших Диму и Серёжу. — Вы же у нас должны были сидеть, — бурчит Дима, скидывая пуховик с плеч. Серёжа хлопает дверью так сильно, что старания Антона гирляндой падают на его голову. — Бля, Дим, — тянет он, — это я проебался — сегодня же четверг, — Серёжа виновато морщится, держа в руках провод с огоньками. — Блять, забейте, — фырчит Арсений, сползая с колен Антона. — Оставайтесь, а я пойду в учебку, — бормочет под нос, хлопая крышкой ноутбука и набирая тетрадей под мышку. — Стой, Арс, — дёргается Антон с красными скулами. — Расслабься, потом поговорим, — сливается Арсений с милой улыбкой и для убедительности звонко целует в щеку. — Или ты хочешь пойти учиться? — хитро спрашивает, зная, что Шастун в жизни не пойдёт учиться, если до экзамена осталось больше одной ночи. Арсений победно хмыкает и хватает с вешалки вязаный кардиган — тот прикрывает шорты, оставляя бледные ноги открытыми — Антон ворчит, что так можно простудиться, поэтому заставляет натягивать хотя бы носки. И дарит пачками, обязательно с разными рисунками — вот сегодня с уточками. — Прости, Антон, — хлопает по плечу Серёжа, стоит Арсу прикрыть за собой дверь. Серёжа падает на свою кровать, включая ноутбук, а Дима заправляет покупками на кухне — стол и холодильник в углу комнаты они гордо именуют кухней. — Ничего, — плачевно выдыхает Антон, опускаясь на стульчик рядом. — Арс сегодня не в духе. Дима протягивает откупоренную газировку ему и Серёже, плюхаясь на кровать рядом. — А когда он в духе? — цокает Поз и тут же получает от Серёжи под рёбра. — Ой, да ладно тебе, — тянет Дима, отпивая из жестянки. — Арс просто волнуется, — оправдывает Серёжа, выискивая нужную вкладку. — А почему? — выпытывает Антон, откладывая нетронутую газировку. — А мы пиздеть пришли? — бурчит Дима, перехватывая ноутбук. — У меня ровно час для серии, а потом меня ждут на кафедре, — он клацает, по-быстрому находя сериал и серию на которой остановились. — Что от тебя хотят на кафедре за неделю до Нового года? — возмущается Серёжа. Антона откровенно смешит этот тандем — две ворчливые беты сошлись на двух общих темах — Антон и Арсений. Шастун временами жалуется на боль в теле — так сильно Дима и Серёжа перемывают им косточки. — Ну, Серёженька, скажи, — скулит Антон, дёргая за край штанов. — Короче, ссыт ехать к твоей маме, что непонятно? — торопливо отвечает Серёжа, кивая Диме с разрешением включить серию. — А… — Пизда, — хором отвечают беты, не отрываясь от экрана. Антон мрачнеет, наигранно обижаясь, и поднимается со стула. Схватив куртку с вешалки и распихав всё нужное по карманам, Антон прощается с ребятами, прикрывая дверь в комнату за собой. Шастун суёт руки в карманы джинсов, зажимая куртку под мышкой, шаркает кроссовками по коридорному кафелю к ступенькам. Голова Арсения для него всё ещё загадка Вселенной — его страхи и радости тоже, ведь выведать что-то у бессовестного омеги является тем ещё испытанием. Антон перепрыгивает две-три ступеньки, одной рукой цепляясь за поручень, и едва не сбивает всех бедолаг, что попадаются ему на пути. Вахтёрша знает его хорошо и, задобренная шоколадками, пускает в общежитие даже без студенческого. Но Антон из общежития не спешит, сворачивая в дальний коридор к учебной комнате, где Арсений ошивается в сессионные времена, зазубривая давно выученный материал. Антон находит его безошибочно, но останавливается на пороге, тяжело выдыхая. Этот Эдик снова тут — сидит на столе Арса, уложив костлявую задницу поверх конспектов. Антон не ревнивый мудак, просто Эдик (а он сильно раздражается, когда слышит такую форму собственного имени) кажется ему странным. Он крутится возле Арсения, липнет и не отлипает, а Антон бесится чисто из глупой природы альфы, что чует опасность в каждом, кто слишком близок к его омеге — Арсения сильно смешат эти "инстинкты" и с Эдом общается вопреки мрачным тучам над Антоновой головой. "Эд — классный чувак" скажет каждый на кампусе, ведь каждую вторую татуировку набил именно он. Четверокурсник, забивший на диплом экономиста, держится только на тонком "обещаю, сдам завтра", но для учёбы много не делает. И пусть Антон на голову выше, а Арсений целуется только с ним, Эд выше морально — Шаст это чувствует, поэтому глупо сердится, держа весь негатив в себе. Сомневаться в Арсении восьмой грех, в себе — одиннадцатая заповедь. — Хай, Антоша, — снисходительно тянет он, завидев Шаста на пороге учебки раньше Арса. — Привет, — нехотя кивает Антон, подходя ближе к столу у окна. Арсений чуть улыбается, приподнимаясь на вытянутых руках, чтобы Шастун звучно поцеловал в щеку прямо перед лицом Эда. — Заебали, сосущиеся, — бурчит он, стекая на прямые ноги. — Я пошёл, Арс, а ты подумай над моими словами. Он разворачивается к выходу, лениво вскидывая ладонь вверх, и Антон медленно садится на корточки рядом со стулом Арсения. У него бёдра холодные, и Антон горячей щетинистой щекой трётся о гладкую кожу. Его не смущают другие студенты, что сидят впереди, Антон трётся словно кот или пёс, что Арс только ладонь укладывает на кудрявую голову, зарываясь пальцами в хаос. — Что такое, Барбос? — хмыкает Арсений, и Антон поднимает глаза, упираясь подбородком. — Я не хочу волноваться, но волнуюсь, — морщит нос Антон, и омега только глаза закатывает. — Шаст, — это уже плохой знак, — не начинай, — Арсений чуть сжимает волосы в кулаке и наклоняется, целуя в лоб. — Иди-иди, мне нужно учиться, — он подмигивает, возвращаясь к конспектам. Антон тяжко выдыхает и поднимается на ноги, напоследок целуя Арсения прямо в макушку. — Не сиди долго, хорошо? — просит Шаст, получая лёгкий кивок в ответ. — Как закончите с Егором, то позвони мне, и я вас встречу возле метро, — Антон упрямится, не желая уходить просто так. — Так, Антон Андреевич, вы мешаете мне грызть гранит науки, — возмущается Арс, пиная альфу кулачком в бедро. — Грызи-грызи, для зубов полезно, — приговаривает Шаст, натягивая куртку. — Но позвони, окей? — Позвоню, куда денусь, — нарочито тяжко выдыхает Арсений, и Антон почти со спокойной душой выходит из учебки. Полностью спокойным быть тяжело — то Арсений выгуливает свои коленки в драных джинсах в минусовую погоду, то особо прыткие альфы горазд подкатить свои яйца к нему, что Антону приходится пыжиться словно павлину и крутиться возле Арса в два раза больше. Больше всего смущает то, что Арсений не любит делиться переживаниями — отчего Антон пытается читерить, выискивая любые подсказки. Скобки вместо эмодзи, активная жестикуляция, кофе без любых сиропов и присыпок, сжимать только пальцы, когда идут вместе — всё это Антон распознаёт как сигналы о помощи. Служба спасения для Арсения — стоит обнять покрепче и не лишний раз напомнить, что Арсений его личная Вселенная. Арсений нарочито смеётся, будто Шаст говорит самую глупую глупость, но лёгкий румянец и хмельный запах выдают с потрохами. В своей комнате Антон выдыхает — Дима зависнет у Серёжи, потом на кафедре его задержат, чтобы сверить списки перед сессионной неделей, поэтому комната полностью в распоряжении Антона. Но найти себе занятие тяжело — Шаст чуть лежит, листая соцсети; чуть ест, обворовывая Диму на парочку мандаринок; чуть болтает, встретив на коридоре Лёху из социологии. И приходится думать. На повестке дня две проблемы: знакомство-с-родительская и Эдик-я-кручусь-верчусь-возле-Арсеньевская. И если первая ему понятна в каком-то смысле, то вторая заставляет нахохлиться пуще воробья. Его мама не кусается — она мягкая, пахнет мёдом и зовут её Майя, прямо как ту пчёлку из мультфильма. Готовит вкуснее всех в мире, меряет температуру поцелуями в лоб и улыбается, когда тяжело. Только во взрослом возрасте Антон осознаёт, насколько она сильная омега — выносить и вырастить ребёнка в одиночку в провинции многого стоит. И Антон с мамой делится самым важным и ценным, поэтому познакомить её с Арсением становится очевидным желанием — главное, убедить Арсения в том, что ему ничего (кроме крепких объятий) не угрожает. Они даже Новый год не будут у неё встречать, просто прокатятся в родной город на выходных, чтобы лично вручить подарки и немного погостить, а новогоднюю ночь проведут вместе — это Арсений попросил лично-лично, сбив с ног Антона такой простой, но важной просьбой. И комната Арсения уже освобождена к праздникам — Серёжа ездит домой часто и новогоднюю ночь планирует встречать у родителей, поэтому Арсений со всеми эстетическими заморочками хочет заиметь убранство комнаты — гирлянды под плинтусами, снежинки на окнах и маленькая ёлка из веток, что туго стянуты в пучок. Из всего этого Антон разродился только на “прилепить гирлянду” и то, как говорит риторик — спустя рукава. Внезапно становится стыдно — Арсений попросил его помочь, пока доделывает доклад для самого противного преподавателя, чтобы вытянуть заслуженную пятёрку на будущем экзамене, а Антон закинул идею с украшением комнаты в разряд странных омежьих капризов. Вспоминается Новый год дома — мама бережно вырезает из цветной бумаги ровные полоски, и Антон усердно мастерит бумажную гирлянду-цепь из разноцветных колечек, машет ногами в тёплых носках, важно сидя на стульчике на кухне, пока мама понемногу готовится к праздникам. Антон не способен в один миг убедить Арсения перестать волноваться о поездке домой — по сути, он силком вытянул это обещание, впихнув в руки телефон с мамой на проводе, что разрывалась приглашениями, но такая мелочь как украшение комнаты — где они, на секундочку, собираются встретить Новый год вместе — ему точно под силу. Антон отправляет Серёже короткую СМСку, что уже мчится к ним, украшать комнату, на что Серёжа отвечает любимым стикером “всратой” собаки и предупреждает, что Арс ещё не ушёл. Егорка отписывает, что они с Арсением должны встретиться через полчаса, поэтому Шастун сбавляет обороты, вспоминая, что ещё нужно дышать, но подрывается с новой силой, осознав, что ёлки и игрушек нет. Бабушки у метро наперебой толкают свои, пытаясь сбагрить Антону “побольше и подороже”. Шаст едва не на пальцах объясняет, что размеры общажной комнаты не позволяют вместить самую красивую, и скромно покупает пухлую и низенькую ёлку — просто несколько пышных веток, перевязанных бечевкой. Антон тащит её прямо в руках, и кончик щекочет иголками щеку. Он фыркает, морща нос, заваливается в фикс прайс, чтобы скупить все возможные игрушки. Кассирша косо смотрит на его двухметровую высоту и ёлку в руках, что грозит завалить что-то, поэтому Антон пытается максимально осторожно собрать все крохотные коробочки с украшениями — выбирает белые в золотую крапинку, поскольку Арсений любит белый цвет; ярко-красные с блёстками, что кажутся ему гриффиндорскими; и прозрачные с глиттером внутри, ведь они похожи на те, которые в детстве тяготели на ветках домашней ёлки. На кассе Антон сваливает на ленту всё — дождики, игрушки, ещё одну гирлянду и небольшой снежный шар со снеговиком, удивляя уставшую девушку, что молча пробивает товар. На кампусе людно — Антон тащит увесистый пакет, попеременно здоровается со знакомыми, что нахваливают ёлку, желают хорошо отметить и повеселиться. Шаст бы рад постоять и поболтать, но спешит, торопливо извиняясь перед всеми желающими сесть на уши. Даже сворачивает через парк, чтобы не пересечься с Арсением по глупости — тот всегда ходит короткой дорогой через корпуса. Вахтёрша с хитрой улыбкой пропускает, расхваливая покупку, и Шаст залетает в комнату, тяжело дыша. — Тебе тут мёдом намазано? — задаёт риторический вопрос Серёжа, натягивая толстовку. — Серёженька, ты ж сам знаешь, — тянет Антон, закидывая покупки на кровать, а ёлку бережно укладывает на стол. — Настоящая, ух, — бета даже носом зарывается в иголки, чтобы уловить тонкие аромат хвои — конечно, минуя все запахи площади возле метро. — Вы решили нарядить? — Арс хотел украсить всю комнату, но я как-то не сразу догнал, что для него это важно, — Антон тихо бормочет, распаковывая коробочки, и чувствует странное смущение. — Важно, Антон, — хмыкает Серёжа, и Антон улавливает что-то в его голосе, разворачиваясь. — Дома у Арса туговато с праздниками, — бета пожимает плечами, и Шаст заходится волнением. — В каком смысле? — переспрашивает Антон. — А ты что-то знаешь о семье Арса? — осторожно интересуется Серёжа, дабы не сказать того, что не должен. Шастун пожимает плечами, перебирая в голове все разговоры — о вкусах, о парах, о фаере и немного о будущем — но о родителях Арсений не говорил никогда. — Ничего не знаешь? — уточняет Серёжа, будто пристыдив — мол, что за парень, что даже о семье не знает! — Ну, бля, Сергуль, мы не так долго встречаемся, — оправдывается Шаст, потирая шею ладонью. — Эй, расслабься, я бы больше удивился, если бы ты знал — Арс вообще о семье не говорит, — успокаивает его Серёжа. — Я случайно узнал, когда ещё на первом курсе вошёл в комнату не вовремя — он как раз скандалил с отцом по телефону. Антон хмурится, падая задницей на кровать, чудом не задевая покупки. — Это… Из-за того, что он омега? — догадывается Шаст, выгибая брови в сожалении. — Наверняка, — невесело хмыкает Матвиенко. — Одного из родителей нет, а отец какой-то военный или профессор — я так и не понял, но старший сын альфа, а тут Арс — сам знаешь какой. Он тогда слился от разговора, но мы стали теснее общаться из-за его увлечения фаером, а у меня были тут знакомые фаерщики… — Он сам тебе рассказал? — перебивает Антон. — Арс сам ничего не рассказывает — напился один раз и по пьяни всё выложил, рыдая тут, — Серёжа кивает головой в сторону кровати, на которой сидит Антон — а несколько часов назад сидел Арсений в его объятиях. — Я его больше таким не видел, — сознаётся Матвиенко, потирая ладонью лоб. — Поэтому, мне его причуды не кажутся странными — он ищет одобрения в других, подтверждения, что его сущность — что-то нормальное. Антон чувствует стыд за то, что не раз поддержал шутки Димы о низком интеллекте Серёжи, который не может разделить в уме счёт на четверых; не помнит, что ел утром или не сразу догоняет шутку — этот же Серёжа читает Арсения легко, будто знает всю жизнь, безмолвно подставляет плечо и защищает — скорее, Арсения от Арсения. — Короче, я тебе рассказал, чтобы ты немного подумал — но меня не палить, окей? — предупреждает он, сгребая телефон и кошелёк в карман. — Постарайся как-то его успокоить, он же в жизни не сознается, что чего-то боится. — Конечно, — торопливо кивает Антон. — Спасибо тебе, Серёж, — искренне благодарит, но Матвиенко только отмахивается, отворачиваясь, и выходит. Антон выдыхает — новая информация сложно укладывается в голове. Он никогда не задумывался о разнице воспитания альф и омег, девушек и парней — хотя прекрасно знал, что существует некое предубеждение и к полу, и к сущности. Омеги-парни были достаточной редкостью, но уж точно не диковинкой, и Антон не представляет, что из-за этого можно любить своего ребенка больше или меньше. Арсений же с самого начала казался ему странным — он любит внимание, любит комплименты и взгляды, реагирует на всё излишне ярко, улыбается фальшиво или согласно кивает, будто сам знает какой он распиздатый. Но рядом с Антоном Арсений меняется, и Шастун наивно верит, что именно с ним Арс настоящий — смущается от слов, уводит всё в шутку, но внутри радуется искренне — веточки хмеля пускает в Антонову душу. Арсений жмётся ближе, сворачивая свой немаленький рост во что-то небольшое, компактное, будто стремится влезть в невидимый кармашек у самого сердца. Арсений сложный человек — непостоянный, волнительный, себе на уме, но когда Арсений, уставший от всего вокруг, просится к нему, обвивает руками-ветками, Антону кажется, что никого другого в мире нет. Едва дышит, рассыпается, и всё, чего хочет Антон, — укутать в ответ и забрать все страхи. И такая мелочь, как украшение комнаты, теперь обретает новый смысл — Арсений хочет праздника, разделить его с ним и доверить счастливые воспоминания, поэтому альфа скидывает куртку на кровать, принимаясь торопливо распаковывать игрушки. *** Арсений не любит Новый год чистой детской обидой испорченных праздников. Пока все погружаются в радостное предновогоднее настроение, Арсений закутывается в кокон и хандрит, вываливая на окружающих всю возможную сучливость, будто Гринч, который похитил Рождество. Детство в памяти остаётся странной пропастью — там нет воспоминаний, нет сладкой ваты и аттракционов, нет мороженого в вафельных стаканчиках, поцелуев в щёки, катания на велосипеде и дуновений на ободранные коленки. Там овсяная каша на завтрак, взгляд отца и брата с высот их роста, большая и давящая ладонь на плече, осторожные беседы с соседкой на интимные темы и неловкие разговоры с двумя альфами. Отец не плохой — это Арсений понимает только сейчас, когда в голове прибавилось извилин, а бушующие гормоны немного утихли, но и не хороший — отец есть, как есть уважение и благодарность к нему. Но больше ничего. Арсений не носит шапки зимой, потому что они ассоциируются с армейской стрижкой под ноль, которую он скрывал под ними. Носит джинсы в обтяжку, потому что донашивал мешковатые брюки брата, и не ест сладкое, потому что не привык. Арсений много чего не делает из принципа, всё ещё по-мальчишески идёт наперекор, пахнет керосином вместо хмеля и помнит, как прятал ожоги от первых попыток. И Новый год всё ещё кажется ему несбыточной мечтой, ведь подарки дарились скупо из рук в руки без волшебных посредников на сказочных оленях. Без ёлки, даже искусственной, в которой отец не видел смысла, как и в счастье. Поступив в университет в другом городе, Арсений заимел возможность быть далеко от всех этих воспоминаний, заменяя их новыми — где он нужен и важен таким, какой он есть. Дом стал холодным росчерком места прописки, а семья — двумя контактами в телефоне, что раз в неделю отзывались короткими звонками. Настоящим домом стала стандартная кровать и тесная комната, а семейной близостью отозвался низкорослый бета. И в Антоне Арсений видит отголоски чего-то семейного — Антон улыбается так, как никто и никогда; говорит с ним так, как никто; и любит так, что любовь густой патокой остаётся на коже в местах, где Антон его касается. — Не хочешь позвонить ему? — спрашивает Егор, дёргая за рукав куртки, когда они поднимаются на эскалаторе в метро. — Мы что, сами не дойдём? — фыркает Арсений, и Егор тяжко вздыхает — звонить Антону лично как-то некрасиво. На выходе у метро их пересекает Эд — Егор аж воздухом давится от негодования, подозревая друга во всех подозрениях, что месяцами вываливал на него Антон. — Привет, — тянет он, подходя ближе, и приобнимает Арса за плечи. — А вы откуда? — От верблюда, — хмурится Егорка, недовольно рассматривая лапу наглеца на друге. — Ты что тут делаешь? — куксится сразу, и Эд усмехается. — А ты всегда такой неприветливый? — Эд отпускает Арса, вышагивая рядом с ними. — А ты всегда такой заносчивый? — парирует Егор, едва не лает — как Арсений может променять Антона на это (и зря, что сам не верил в их отношения)? — Арс, ты чего не рассказывал, что у тебя такой языкастый друг? — Арс, а ты чего не рассказывал, что общаешься с одноклеточными? — Слыш, многоклетка… — Так, — не выдерживает Арсений. — Я думаю, что вы хорошо дойдете вдвоём, — единственное в чём Егор и Эд оказываются схожими, так это в одинаково смешных вытянутых лицах. — А ты куда? — переспрашивает Егор, хмуро поглядывая на Эда. — Я ещё в фикс-прайс за украшениями, — кивает Арсений в сторону ряда однотипных магазинов, среди которых затесался один нужный. — А вы идите-идите, — поторапливает и чуть улыбается от немого “спасибо” — Эдик за спиной Егора довольно лыбится. — Ну, как ты потом один? — упрямится Егорка. — Я Антону позвоню, обещаю, — клянется Арсений, скрещивая пальцы в кармане. Егор ещё немного упрямится, но Эдик, поддевая шутками, вынуждает переключить всё внимание на себя, и смешная парочка прощается с Арсением, не забывая бросаться колкостями. Арсений устало выдыхает — Эдик, наверное, самый упрямый альфа из всех (а таких много), кого Арс знает. На просьбы поговорить с Егором Арс не реагирует, но Эд крутится возле него так часто, что вокруг становится слишком много шепота. Общественное мнение неожиданно Арсения заботит, ведь слухи, что Арс скоро перебросится на Эда, больше чернят честь Антона. Арсений не чистый, не святой и далеко не невинный. Он не из тех идеальных омег, которые ждут принца, скрестив тонкие ножки, и всем своим видом Арсений показывает это — не стелется, не подкладывается под руку, а водит за нос тех непутёвых, что поддаются омежьим чарам. Арсений влюбился в огонь из тех же побуждений — укрыть себя огненным занавесом, чтобы спокойнее и легче. А потом появился Антон — шагнул ближе, обжигаясь огнём язвительно-ужасного характера. Арсений никогда не думал, что одним запахом можно обнять, но Антон, кажется, делает это неосознанно, обволакивает и успокаивает, тонкой горечью керосина отдаёт внутри. Коркой укрывает, и Арсению отчаянно хочется, чтобы Антон слизал её своим языком — горячим, влажным. Но Антону незачем знать, что жалкая душа Арса сворачивается в урчащий комок от одного взгляда — Антон не перестаёт смотреть так, будто Арсений один в его маленькой Вселенной, и от этого Арсению немного хорошо. Арсений честно ждёт пару минут, чтобы Егор и Эд отдалились достаточно. Игрушки ему не нужны — он всё-таки уже большой мальчик, чтобы украшать комнату и ждать новогоднего чуда, поэтому медленно бредёт в общежитие, шаркая зимними ботинками по заснеженным тротуарам. — Арсюш, — тянет Нина Ивановна, выглядывая из окошка на вахте. — Ты чего так поздно? Там Антон уже тебя заждался, — причитает она, заставляя сердце Арсения забиться чаще. Антон должен был сидеть у себя (по правде, встретить Арсения, но Арс собирался прийти домой сам, а уже потом отписать, что всё хорошо, и что альфе не нужно мотаться за ним по холоду), но какого-то чёрта сидит у него в комнате, наверняка отправив Серёжу к Диме. Завтра вечером поезд. И два дня в гостях у матери Антона. Конечно, Арсений волнуется. Ему бы сказать Антону это прямо, но сказать — значит сознаться в страхе. Антон будет требовать объяснений, а рассказывать о своей жизни Арсений хочет меньше всего — не от недоверия, а от простого желания оставить это в прошлом. Арсений устало нажимает на дверную ручку, открывая комнату. Антон босыми ногами стоит на столе, сгибается в три погибели и лепит кривые снежинки на окно. — Арс, ты как тут… Ты не позвонил? — Антон едва не задевает головой потолок, разгибаясь во весь рост. Арсений молча проходит в комнату и оглядывается вокруг — тонкой полосой мигает под плинтусом огонёк гирлянды. На окнах белеют снежинки — будто вырезал их мальчишка неосторожными рывками ножниц, кое-где края неровные, узоры хаотичные и разномастные. Двухъярусные кровати украшены дождиком, обмотанным вокруг железных столбцов, что держат пустой "второй" этаж. — Я что-то не следил за временем, не успел, — оправдывается Антон, неуклюже спрыгивая со стола. — Мудохался со снежинками — забыл, как правильно складывать эту бумагу, — он тараторит, играя бровями, мажет ладонями по бёдрам — нервничает, и Арсению отдаётся каждая деталь внутри. — Я… — Арс перебирает пустую голову в поисках слов, но их нет — вместо них один писк. — Вот ещё ёлку нарядил, — находится Антон, аккуратно поднимая её с пола — Арсений даже не заметил эту нарядную кроху. Хаос мельтешащих огоньков в стекле игрушек слепит. Крохотные звёздочки на ветках — как те, что падали с неба, держа на лучистых плечах горько-нужные желания маленького Арсения — сияют серебряной пыльцой. Антон держит в руках маленькое чудо, украшенное его руками, полное простого желания сделать самую бессовестную омегу на свете немного счастливой. И Арсений плачет — безбожно, по-детски и крупными слезами, что прорывают плотину чувств. Арсений не плачет — плачет ребенок внутри, который засыпает в полночь под звуки салютов; ребёнок, у которого брызги мандариновой корки щиплют глаза эфемерным духом праздника. Антон едва не бросает ёлку, в последний момент небрежно укладывая её на стол, а сам подскакивает к Арсению, крепко стискивая в объятиях. Арсений заводится плачем ещё сильнее, слабыми пальцами сжимая мягкую ткань толстовки Антона, и чувствует, что нагревается внутри — скоро закипит и засвистит. — Арсень, — шепчет Антон мягким-мягким голосом, сокращая имя до чего-то невообразимо нежного, — ты чего? Если тебе не понравилось, то я сейчас всё быстренько переделаю… — Дурак, — выдыхает Арсений в плечо — толстовка мокнет под слезами, и Антон от этого сжимает крепче. — Да, дурак, — соглашается Шаст. — Сейчас переделаю… — Ты дурак, что думаешь… — он едва говорит-бубнит под нос, чередуя слова со всхлипами, и Антон чуть разжимает объятия, чтобы Арсений мог поднять голову и глянуть на него своими заплаканными ясно-голубыми глазами, но Арс упрямится и продолжает гундеть в плечо. — Раз думаешь, что я могу расплакаться от того, что мне не понравились украшения… Антон укладывает ладонь на макушку, чуть зарываясь в мягкие волосы, пытаясь успокоить Арсения. Всхлипы становятся тише — волна первого спокойствия накатывает, и Арс прогревается в объятиях. — Давай разденешься, чтобы не спариться, — тихо просит Антон, и Арсений, помедлив, чуть кивает. Шаст тянет за рукава расстегнутой куртки вниз, пока Арсений отворачивает голову вбок — только бы его заплаканного лица не было видно, бросает куртку на стульчик возле кухонного стола и опускается вниз, к ногам Арсения. А тот в потолок глядит, чтобы загнать слёзы глубже — Антон перед ним на коленях расшнуровывает ботинки, осторожно ухватывается за лодыжку, чтобы стянуть один ботинок, за ним второй. Это интимнее всего на свете — даже поцелуев на внутренней стороне бедра, это громче всех слов и дороже всех подарков. Антон тянет Арсения к кровати за рукава свитера, края которого Арс сжимает пальцами. Антон знает хорошее лекарство — усаживается на кровать, чудом не ударяясь головой о второй этаж, и укладывает вялого Арсения себе на колени, позволяя спрятать голову в изгибе шеи. Теплые пальцы ныряют под свитер, мурашками проходят по коже и гладят без сексуального подтекста — просто успокаивают. И запах — то, что Арсений не любит больше всего, его личный предатель, что тянется хмельными ветками к Антону — сейчас поступает так же. Просится-ластится, и Антон отвечает, укрывает собой: руками, ногами и запахом, что всем кажется горьким и резким, но Арсению самым родным и близким. — Арсень, — Антон снова сжимает сердце обращением, — я хочу сделать тебе легче, скажи только как, — просит, поглаживая острые волны позвонков. — Я ведь на твоей стороне — всегда, слышишь? Арсений вместо слов отвечает губами — легко целует ключицу, что мелькает в вороте толстовки. — Посмотри на меня, — кажется, Антон не умеет приказывать, поэтому все его слова это тонкие просьбы. Арсений мычит, носом зарываясь глубже — он же заплаканный, некрасивый. — Глянь, прошу, — Антон улыбается легко, ненавязчиво касается предплечий и тянет от себя. Арсений невнятно бурчит, шмыгая носом, но рукам поддается, отстраняясь от Антона. И сразу же ладонями прикрывает красно-опухшее лицо, сидя на коленях. — Только не говори, что ты стесняешься, — по-доброму журит, аккуратно сжимая тонкие запястья, чтобы большими пальцами гладить косточку. — У меня глаза красные и щёки опухли, — бубнит Арсений, удерживая руки у лица. — А ещё ты весь в соплях и слюнях, — поддакивает Антон, ныряя пальцами в рукава свитера. — А ещё ты самый любимый и самый красивый. Особенно, когда настоящий. Антон не знает, есть ли связь. Не знает, правдива ли теория Большого взрыва, и как именно создавалась Вселенная. Хватило ли одного процента вероятности и маленькой искры, чтобы создать всё живое — Антон не знает и не хочет знать. Его маленькая Вселенная создалась из искры — когда Арсений зажёг первый факел в его душе, одним процентом вероятности встретился в баре и миллионом случайных неслучайностей остался рядом. У его Вселенной свой Млечный путь из родинок — от шеи до копчика, свои звёзды-искры в глазах и собственные огненные кометы, хвостами которых Арсений рисует воздушные замки. Антон не знает, какая из теорий правдива — небесная канцелярия так распорядилась или же их молекулы оказались рядом при Большом взрыве — на самом деле ему плевать, ведь Арсений для него, а он для Арсения — человек человеку, а остальное уже не важно. Арсений всё же убирает руки от лица, и Антон полностью ныряет в рукава свитера, пальцами обхватив локти — так интимно, что щемит в груди. У Арсения губы покусанные, отчего чуть пухлые. Запах хмеля горчит в ноздрях, глаза красные, и от скованных рук не может вытереть ни сопли, ни слёзы, сидит перед Антоном такой оголённый и раздетый. Затраханный, влажный от спермы и смазки, густо вытекающей из промежности, зацелованный и все-все самые сладко-спелые эпитеты не стоят рядом с таким Арсением, что каждой деталью ёкает внутри Антона. — Я бы хотел сделать тебя самым счастливым, Арсень, — выдыхает Антон, пытаясь растянуть улыбку на лице. — Но без твоей помощи я не смогу, — он гладит кончиками пальцев чуть грубую кожу на локтях, бегает взглядом по лицу, пересчитывая такие редкие складки от изгиба бровей. — Скажи, напиши — дай любой знак… — Как в службу спасения? — сопливым смешком спрашивает Арс, и Шаст улыбается шире. — Для Арсения, — подтверждает, кивая для пущей убедительности. — Я уже самый счастливый, Антон, — он машет головой, сгоняя новые слёзы. — И ты всё для этого сделал — прости, что не говорил раньше. Подожди, — спешно перебивает, стоит Антону раскрыть рот, — я сейчас соберусь с мыслями… — Антон лишь кивает, продолжая щекотать предплечья пальцами. Его Вселенная пахнет хмелем, собирает мысли крупицами звёздной пыли и любит невесомостью. — У меня нет мамы, — Антон смыкает ладони на его локтях. — Есть отец и брат, и я вырос вместе с ними, — Арсений говорит короткими, рублеными фразами, но Антон и не просит строить большие предложения — ему бы хватило одних существительных. — Это не было плохо — скорее сложно и мне, и отцу. За столько лет мы так и не смогли найти общий язык. — Вы не общаетесь? — осторожно спрашивает Антон, уловив пустоту. — Короткими отчетами, что жив и здоров, — небрежно пожимает плечами Арсений. — Я уже не стремлюсь к этому, не жду, я привык быть так, но в Новый год, почему-то, всё обостряется, — недоговаривает Арс, и Антон ему прощает. — Арсень… — Что за имя ты выдумал? — вскидывает брови тот самый Арсень, и его лицо светлеет от лучика небольшой улыбки. — Тебе не нравится? — Нравится, — сознаётся и падает вниз робкой кометой, разбивает Антона, склоняясь к его шее. — Антонь, — щекочет искорками смеха ключицы. — Арсень и Антонь, — смакует имена, сотканные из нежности, щемящего чувства внутри. — Я хочу, чтобы это был твой праздник, — шепчет Антон, вытаскивая руки из чужих рукавов, чтобы обнять. — А я хочу, чтобы наш, — хмыкает Арсений, невесомо целуя родинку на ухе. — Будет наш, — обещает, и Арс отвечает ему тёплым выдохом на шее. Антон крепче стискивает Арсения в объятиях, смотрит на фанерное небо, коим есть второй этаж кровати — Арсений там собирает счастье по кусочкам, клея небольшие фотографии. На одной они вместе — Антон кривляется, и за кадром остаётся бурчание, что он не фотогеничный и вообще, это не для него. Немного колет в груди — это же мелочь для него, но кусочек счастья на фанерном небе для Арсения. — Давай сфотографируемся, — предлагает Антон, и Арсений отстраняется, чтобы взглянуть в глаза. — С чего бы? — недоверчиво спрашивает он, касаясь пальцами отросшей челки. — Просто, — небрежно пожимает плечами Антон. — Оставим для потомков, чтобы хвастаться, какие мы были счастливые, — улыбается — ведь Арсений легко хохочет. — И заплаканные, — поддакивает, но с колен слазит, чтобы взять телефон. Антон окончательно успокаивается — раз Арсений готов фотографироваться, значит всё хорошо. Он выключает общий свет, оставляя огоньки гирлянд и настольную лампу, находит по запаху пакет с мандаринами и тащит их на кровать, чтобы беспощадно расправляться с цитрусами после. Антон на фото не кривляется, просто щекой к щеке трётся, чем вызывает румянец, и Арс щёлкает несколько раз, пока Антон вовсе не щекочет носом кожу за ухом. — Ты не хочешь ехать к маме? — спрашивает Антон осторожно, когда лежат поперёк кровати, уложив все четыре ноги на стульчик. Арсений медлит с ответом, препарируя мандариновые дольки. — А если я ей не понравлюсь? — бурчит Арсений и облизывает губы от кислой сладости. — Ты мне нравишься — и даже больше, чем нравишься, — легко отвечает Антон, играясь, разрывая шкурки от мандаринов. Они поворачивают головы к друг другу почти синхронно — встречаются глазами, и Арсению банально тяжело дышать от того, как на него смотрит Антон. Так смотрят перед прыжком в невесомость. Перед тем как выйти на последний бой. Так смотрят, когда осознают неизбежность смерти. Так смотрят в последний раз, но Антон так смотрит всегда. Антону не нужны обстоятельства, оправдания и причины, вместо этого любовь — главное обстоятельство, оправдание и причина. — Фу, не смотри на меня так! — пыхтит Арсений, отворачиваясь, — взгляд Антона вечно макает его с головой в ведро стыдливо-красной краски. — Ну, уж нет! — смеётся Антон и тянется за ним. Арсений вырывается из рук — два увальня едва помещаются на тесной кровати — но Антон проходит пальцами по бокам, ныряя под свитер, и Арсений оказывается обездвиженным щекоткой. — Пусти! — смеётся и просит, и Антон отпускает, продолжая нависать сверху, опираясь на локти. — Как я только предложил тебе встречаться? — картинно возмущается Арсений, глядя в глаза. — Я обещал быть вонючкой от комаров. — Ты отлично справляешься, — хмыкает Арсений, вкладывая в слова только шутку. Антон не смеётся. Став вдруг пугающе решительным, он всё так же неотрывно смотрит на Арсения, чуть смещает руки, чтобы уложить обе ладони на светлые щеки. Арсений смотрит в ответ удивленно, но не сопротивляется, вдыхает чуть громче — пальцы пахнут мандаринами, щекочут кожу липким соком от того, что Антон мягко поглаживает скулы большими пальцами. Арсений не возражает, когда Антон наклоняется для поцелуя. Щемящего, нежного, осторожного, мягкого. Дыхание перехватывает. Арсений жмурится, не в силах жить с возникшими в груди необычными, волнующими ощущениями. Арсений укладывает свои ладони поверх ладоней Антона, и неспешно отвечает на поцелуй. Невероятно. Арсений чувствует себя в тесных путах — Антон нависает тяжелым грузом, источая тепло, что заставляет млеть и таять; его запах окутывает осторожным коконом, стремясь проникнуть в каждую клеточку густой горько-приятной патокой, осесть там, чтобы гореть и не гаснуть. Поцелуй с привкусом мандаринов — до Нового года четыре дня. — Прости, — выдыхает Арсений в губы, стоит им оторваться от поцелуя. — За что? — хмыкает Антон, склоняясь к уху, чтобы вдохнуть душистый хмель глубже. — За то, что не умею любить так, как нужно. Антон отстраняется — от запаха Арсения пьяно — смотрит на обеспокоенное лицо: Арсений редко такой мягкий, и Антону до скрежета в зубах хочется знать, видел ли кто-то ещё такого Арсения. — Бессовестная омега, — тихо смеётся Антон, мягко касаясь лбом лба — искрится и горит от этого, как поцелуй Валли и Евы в открытом пространстве необъятного космоса. — Заставляешь любить тебя ещё больше. — Я серьёзно! — вспыхивает Арсений, хмуря брови, вырываясь вверх. — Я тоже — ни стыда, ни совести! — хохочет Антон, ложась полностью на кровать, и смотрит на Арсения снизу вверх. — Эй! — тот пихает в бок и краснеет. — Я тут признаться в любви хочу, а ты… — Я знаю, Арс, — Антон перебивает, сжимая ладонь Арсения, тянет её к собственному сердцу. — Я знаю и люблю тебя тоже — как бы тебе не казалось это невозможным. На Новый год мечты должны сбываться — у Арсения Новый год впервые в жизни, он ещё даже не наступил, а мечты уже сбылись. У Арсения в ямке ладони чужое сердце, в носу запах керосина и мандаринов, а в душе тонкие ветки хмеля обвивают рёбра — и больше ничего не нужно.