Доказательство от противного

                    Кап-кап-кап. Противный дребезжащий звук бил по нервам. Сакура сидела в темноте, не в силах даже подняться и закрутить грёбаный кран на кухне. Сухими глазами всматривалась в стену напротив стола. Там стоял комод — не надо его видеть, чтобы знать, что над ним висят несколько фотографий в рамках. Какаши, Рин, Обито и Минато-сенсей. Команда номер семь. Они с Какаши под лепестками цветущей яблони — свадьба. Она с Сакурасо на руках — первый день дома. Он с Амэ, а Сакурасо подобралась сзади и пытается укусить отца за ухо. Какаши в плаще и шляпе Хокаге, стоит у двери вполоборота — она сфотографировала, когда уходил. И ещё много, много фотографий в альбомах, счастливая жизнь, которая в какой-то момент свернула не туда. Сакура зажмурилась, но слёз по-прежнему не было. Хроническая усталость била слабостью по мышцам.       Кап-кап-кап. Вода раздражала, каждой каплей — напоминание о том, что он не сделал. Не сказал. Пропустил. Каждая капля последние два года пустоты: встречи с друзьями без него. Вечера с детьми — без него. Пустая постель — опять задержался на работе. Когда-то она поддерживала. Понимала. Потом пыталась понять. Потом злилась. А потом… Пришло равнодушие. Какаши растворился в работе, в Конохе, в чувстве долга. В этом весь он, ей бы понять раньше. Только это ничего бы не изменило.       Кап-кап-кап. Внутри было так пусто, что хотелось выть, только голос давно сорван. В криках, когда пыталась достучаться. В рыданиях в подушку, чтобы не услышали дети. В горьком шепоте наедине с собой. Не было ни голоса, ни сил, ни желания что-то продолжать. Она сломалась, смирилась. Закончилась. Скольжение ладони по гладкому столу — помнила, как выбирали его. Если напрячься, вспомнит весь тот день, солнечный, пропахший персиками. Только счастья не помнила. Не чувствовала.       Кап-кап-кап. Шорох сдвигаемых сёдзи, шелест одежды — сейчас он снимает плащ и шляпу, разувается. Почти бесшумные шаги — всегда умел подкрадываться незаметно. Застыл в проёме, щёлкнул выключателем. Сакура прищурилась, подняла воспалённые, красные глаза.       — Сакура? — голос низкий, такой знакомый и теперь не вызывающий ничего. Даже злости. — Что-то случилось? Где дети?       — У мамы, — звук оцарапал пересохшее горло. Сакура сглотнула, подавилась комком, глядя на свои пальцы, лежащие на столешнице. Ровные, коротко стриженные ногти, покрасневшие сухие костяшки, обветренная кожа.       — Сакура? — Какаши зазвучал настойчивей. Подошёл, остановился в паре шагов. Горько. Он больше не кладёт руку на макушку. Не обнимает крепко. Не шепчет: всё будет хорошо.       — Я хочу пожить одна, — уронила безжизненно, поднимая глаза. — Я так больше не могу.       — Почему? — только и смог спросить он, склоняя голову набок. Скрип зубов, злой выдох — даже сейчас он не проявлял особых эмоций. Сухой вопрос, почти риторический.       — Мне надо подумать, Какаши. О нас с тобой.       — Сакура. — Первая эмоция — удивление — сменилась страхом. Она чувствовала его и молила, чтобы ничего больше не говорил. Потому что тогда не сможет — сломается. Наговорит обидного, резкого. Того, что думает, о том, кем он по сути не является. Не для других. Для неё.       — Пожалуйста, — выдохнула тихо. — Дай мне время, Какаши.       — Хорошо. — Он смирился. Посмотрел нечитаемо: фирменный взгляд Копирующего, ни одной эмоции. — Я соберу вещи.       — Какаши, — впервые за весь разговор она растерялась. — Это твой дом. Я поживу в старой квартире.       — Это наш дом, — отрезал Какаши. — Уйду я. — Вздохнул: — Не спорь.       И больше ни слова. Обошёл её, по коридору в спальню. Сёдзи зашуршали, царапая по нервам, вынуждая вжать голову в плечи. Сакура порывисто выдохнула, от напряжения свело шею.       Какаши прикрыл дверь, прислонился к ней, потянул маску вниз. По лицу рукой судорожно, глаза накрыть, стиснуть крепко. Больно. Упустил, не удержал, потерял. Осознание ударило наотмашь — знал. Ждал с тоскливой обречённостью, не в силах остановить. Не в силах замедлить. Шёл домой, думая лишь об одном — как скажет, что через две недели Наруто станет Хокаге. Как скажет, что всё исправит. Как скажет, что через месяц они поедут всей семьёй в Страну Горячих Источников, потому что они так долго не были вместе.       Работа отняла так много и ничего не дала взамен. Он думал, справится, вместо этого как всегда всё испортил. Позволил отобрать у себя счастье, лишил себя самых дорогих людей. Сакура. Дочь. Сын. Столько тепла ему одному, незаслуженно. Знал, что когда-то это закончится, не думал только, что так быстро. Глупо надеялся успеть, сохранить, спасти.       Он понимал Сакуру, как можно на неё злиться? Не смог стать тем мужем, что ей нужен. Думал, будет лучше Саске. Но только испортил ей жизнь. Ей, Сакурасо, Амэ. Воздух сухой, горький, Какаши задыхался, пытаясь привести дыхание в норму, заставить сердце биться. Движения механические: достать рюкзак, лежащий в дальнем углу шкафа — сколько лет назад его надевал? Положить несколько смен белья, носков, пару комплектов повседневной одежды. Запасной плащ есть в Башне, а больше ему ничего не надо. Не смотреть внутрь шкафа не получалось, взгляд против воли по её платьям, кончиками пальцев погладить тонкую ткань. Когда она в последний раз их надевала? Когда он вообще в последний раз видел её в чём-то, помимо больничной формы и домашнего?       Какаши проскользнул в ванную, стараясь не шуметь, будто в доме поселился смертельно больной человек. Собрал бритвенные принадлежности, зубную щётку, шампунь. Не мог вспомнить, остались ли в старой квартире полотенца — мысли отвлекали, простые, о незначительном. Только не обводить взглядом ванную, не думать о том, что он уходит из дома. Из дома, в котором несколько недолгих лет был так оглушительно счастлив.       Вернулся в спальню, застыл перед кроватью. На тумбочке с его стороны — блокнот с заметками. Даже дома он с ним не расставался. Теперь не пригодится. С её стороны пустая кружка, блистер с таблетками, забытая резинка. Горло распухло, сердце пульсировало прямо в гортани. Какаши решительно закинул рюкзак на плечо и вышел, не оглядываясь, по пути натягивая маску. Сакура сидела там же, в той же позе. Даже не повернулась. Хрупкая сгорбленная фигурка с поблекшим, тусклым хвостом некогда роскошных розовых волос. И в этом тоже была его вина: в том, что давно перестал говорить, как она прекрасна.       — Сакура, — голос хриплым карканьем протолкнулся из горла, — что мы скажем детям?       — Я сама с ними поговорю, — она по-прежнему смотрела прямо перед собой. — Позже. — Всё же решилась, подняла на него глаза, сглотнула. И от этого звука, от того, как на её глазах вскипают предатели-слёзы у него подкосились колени. Но Какаши стоял, держась из последних сил. Эмоции хлестали обжигающими плетями, вспарывая корку, которой успел обрасти за эти годы. Обещал защитить, обещал любить, обещал, обещал, обещал… Рука сама потянулась к её плечу, замерла на полпути. Он успел заметить горькую насмешку, потянул сухой воздух сквозь приоткрытые губы.       — Прости, — прошелестел еле слышно. Сакура вздрогнула, как от удара, резко обхватила себя за плечи, прикрыла глаза. Какаши знал, что должен уйти, но не мог, не сказав главного. На выдохе: — Я люблю тебя.       Облачко перед её глазами, едва заметное. И пустота. Ушёл. Сакура сползла со стула, легла на пол, притягивая колени к груди. Скривила рот, беззвучно, сухо заплакала. Кап-кап-кап. Задребезжало, разбиваясь, сердце, осколками наружу с каждым выдохом.       Какаши посмотрел на пустую комнату, сбросил рюкзак на пол и прошёл несколько шагов, прежде чем рухнуть на колени и затрястись. Терять всегда больно и всегда неожиданно. Терять по собственной вине больно вдвойне. Но сейчас ему не было больно — он чувствовал, что умирает. Что сердце, которое научилось любить и надеяться, разорвалось несколько минут назад, и их он провёл на чистом упрямстве. На привычке собирать себя по частям, когда небо обрушивается на голову. Больше не соберётся. Больше просто нет смысла.       Есть. Несколько глубоких, судорожных вдохов, пелена перед глазами, расплывающаяся кухня, светлое пятно от фонаря за окном. Есть дети, которых он не может оставить. Не имеет права. И есть надежда ещё увидеть Сакуру счастливой.       Ночь тянулась бесконечно. Две постели, два одиноких человека, добровольно загнавших себя в отчаяние. Самая красивая пара Конохи. Самая счастливая семья в деревне. Самая романтичная история любви. Оба думали об одном, думали и не находили ответ: почему они всё испортили?       Какаши лежал на спине без движения. Только разулся, даже раздеваться не стал. Рюкзак валялся где-то в гостиной, в голове — пустота с робкими проблесками солнечного света.       — Ты опоздал, — она улыбается, прикрывает ладонью глаза, щурясь от солнечных бликов, искрящихся на поверхности озера.       — Правда? Прости. Одна настойчивая старушка затянула меня в магазин, сказала, если не куплю у неё ничего, она разорится.       — И ты, конечно, помог ей, — скептично говорит Сакура, пытаясь разозлиться. Не получается. Они встречаются три месяца, а она до сих пор тает, когда слышит нелепые оправдания.       — Сакура, ты меня обижаешь! Я всегда помогаю милым старушкам! — Какаши — сама невинность. Берёт её за руку и вдруг вкладывает в неё маленькую бархатную коробочку. — Если бы я не купил это, она точно пошла бы по миру.       — Что это? — голос Сакуры дрожит, глаза бегают от коробочки к его лицу и обратно.       — Доказательство того, что я никогда не вру, — всё ещё слегка обиженно говорит Какаши, но тут же улыбается — эту улыбку она узнает, даже если он наденет сто масок. Осторожно открывает крышку и ждёт, настороженно наблюдая за её реакцией.       — Какаши, — шепчет Сакура, касаясь платинового ободка с квадратным изумрудом посередине. — Это… это что?       — Хм, — он смущённо трёт шею, — полагаю, это кольцо.       — Я вижу, что это кольцо. Что это?.. — Она поднимает сверкающий взгляд и тут же падает в его — серьёзный. Не отводя от неё глаз, он достаёт кольцо и надевает на безымянный палец.       — Ты согласна? — только и может выдавить он, пожалуй, впервые в жизни волнуясь настолько, что не может подобрать слова.       Несколько секунд Сакура смотрит на него, задыхаясь от счастья. А потом, не обращая внимания на прохожих, идущих через мост, бросается ему на шею.              Сакура не знала, сколько прошло времени. Судя по ощущениям, уже глубокая ночь, а утром опять в больницу. Нехотя встала, шаркая ногами, побрела в ванную. Несколько минут смотрела на стакан, в котором стоит одинокая зубная щётка. Моргнула. В ушах снова собственный смех, рука сама потянулась к фарфоровой вазочке, в которой лежит обручальное кольцо — сняла его несколько дней назад, когда приняла окончательное решение. В отличие от помолвочного это простое, гладкое. Только внутри выгравировано: Я всегда буду рядом, обещаю. Иероглифы крохотные, тонкая, действительно ювелирная работа. Это была его клятва, которую он дал только ей. Её звучала: Я всегда в тебя верю, помни. Сакура провела по чёрточкам кончиком пальца. Качнула головой и бросила кольцо обратно в вазочку. Они не сдержали своих обещаний. Оба.                     Какаши отвык просыпаться здесь, но давно привык просыпаться один. И понимание этого тонким сенбоном в сердце. Он бы хотел до конца не верить, что это происходит на самом деле. Хотел бы, но не получалось. Слишком хорошо знает Сакуру. Помнит просьбы и слёзы, помнит свои обещания, которые ни разу не сдержал.       Последнее три недели назад: день рождения Амэ, ему исполнилось шесть. Сакура собрала всех его друзей, пригласила родных и близких, были все. Кроме него. Потому что именно в тот день прибыло срочное послание от Мизукаге о поимке опасных нукенинов, стоявших за пятью убийствами шиноби Конохи, и Какаши полдня решал вопросы по их транспортировке, а после, когда стало ясно, что они убивали не только в Конохе, встал вопрос о суде в Стране Железа. Пока согласовывали вопросы с самураями, пока обсуждали степень вины и доказательства, пока спорили, доказывая, кто должен казнить преступников после суда: семьи пострадавших или выбранные палачи, прошёл день. День, во время которого Какаши даже не вспомнил о празднике в честь дня рождения сына. Только придя домой, увидел Сакуру, убирающую последствия праздника, и Амэ, одиноко сидящего на энгаве.       Чувство вины за последние годы стало настолько привычным, что Какаши даже не обратил на него внимание. Пропустил сквозь себя, обогнул Сакуру, кивнув, стараясь не встречаться с обвиняющим взглядом, и сел рядом с сыном.       — Ты опять не пришёл! — характером Амэ пошёл в маму. Минимум контроля над эмоциями, максимум открытости и ранимости. Только взрослел слишком быстро, тут сыграли роль явно гены Какаши. Уже один из лучших в Академии, тайная гордость родителей.       — Ты же знаешь, — мягко произнёс Какаши, кладя руку на его пепельную макушку, — у меня есть ответственность не только перед вами.       — Ты вечно твердишь об ответственности, но всегда забываешь о ней, когда дело касается нас! — закричал Амэ, сбросив его ладонь. Вскочил и, возвышаясь над отцом, бросил: — Лучше бы ты никогда не был Хокаге! Так у меня хотя бы был нормальный папа!       Стук его шагов ещё звучал по дому, когда на энгаву вышла Сакура, вытирая руки белым полотенцем. Какаши посмотрел на неё, устало вздохнул.       — Ты тоже хочешь сказать что-то подобное?       — Нет. — Она равнодушно посмотрела на него сверху-вниз. — Всё, что я хотела, уже давно сказала, Какаши. Не вижу смысла повторять.       Они ещё побыли в тишине, прислушиваясь к первым трелям просыпающихся сверчков. Потом Какаши встал и зашёл в дом. Чужой. Он чувствовал себя здесь чужим последнее время, и это чувство тяготило и высасывало силы. Место, куда раньше он бежал, забыв обо всём, теперь давило, а люди, которых он так любил, постепенно начали ненавидеть. Но Какаши всё ещё надеялся исправить это. Правда, понятия не имел как.       Что ж, теперь он хотя бы знал, что окончательно опоздал. С этой мыслью открыл глаза и некоторое время лежал, глядя в покрытый сеткой трещин потолок. Надо собрать себя по частям и идти в резиденцию Хокаге. Надо передать Наруто сотни списков, уточнений, указаний и правил, сводов законов, поправок и исключений, которые стоит учесть. Это действительно отнимало много времени, и Какаши был малодушно рад, что сможет не думать о крахе собственной жизни хотя бы несколько часов. Но до этого всё-таки надо встать.       Он долго стоял под душем, вздрагивая от прохладных струй — вода в старом котле так и не успела как следует нагреться с вечера. Потом так же долго смотрел на себя в зеркало, пытаясь найти следы внутренней пустоты, которая за ночь поглотила полностью. Но там по-прежнему был лишь усталый сорока четырёх летний мужчина с тонкой сетью морщин в уголках глаз, горькой складкой губ, бледной, давно не видевшей загара кожей. Всё тот же, а кажется, постарел на сто лет за десять часов.       Сквозь кухонное окно пробивались первые розовые лучи — рассветы уже ранние, ясные, солнечные. Скоро лето. Холодильник ожидаемо оказался пуст, но он сейчас и так не смог бы проглотить хоть что-то. Шарил по полкам в поисках чая, не надеясь его найти. Распахнул очередной шкафчик и застыл, глядя на простую жестяную банку с дешёвым растворимым кофе. Потянулся к ней, достал, не обращая внимания на то, как дрожит банка в руках.       По квартире плывёт запах дешёвого пережжённого кофе. Какаши демонстративно морщится, ерошит волосы, заходя на кухню.       — Сакура, ты уверена, что эта бурда не убивает тебя?       — Ты слишком привередлив, — она показывает ему язык.       — Я просто слишком беспокоюсь за твоё здоровье, — не соглашается он и с сомнением смотрит на коричневую жидкость в её кружке.       Она ночует у него третий день подряд, и вчера в его кухне появилась жестянка с самым мерзким, по меркам Какаши, кофе.       — Ты просто совершенно не разбираешься в кофе, — бормочет она, делая глоток и жмурясь от удовольствия. Он не может не любоваться ею: босой, растрёпанной, в его старой растянутой безрукавке. Сакура с ногами сидит на табурете, одно колено возвышается над ухом. Уютно. Это так уютно — шутливо пререкаться на маленькой кухне, глядя друг на друга счастливыми глазами.       — Сакура-сан, — Какаши склоняется над её ухом и кончиками пальцев проходится по округлой коленке, — поверь, я разбираюсь в кофе лучше всех в Конохе. И это, — он резко выхватывает её кружку и выливает напиток в раковину, — отрава.       — Эй! — Сакура вскидывает возмущённый взгляд и едва не упирается носом в его нос. Какаши широко улыбается и вдруг целует, сразу глубоко, влажно, притягивая за затылок.       — У него действительно мерзкий вкус, — выдыхает в губы. — Я сварю тебе самый вкусный кофе из всех, что ты когда-нибудь пила.Только позже.       Он подхватывает её со стула, перекидывает через плечо, не обращая внимания на притворно-возмущённые крики, и уверенно идёт в спальню.       — Тебе придётся очень постараться, чтобы я перестала обижаться за испорченный завтрак! — Сакура надувает губы, раскинувшись на кровати, куда он только что её бросил.       — Хм, — Какаши трёт подбородок, окидывая её оценивающим взглядом. — Думаю, я смогу заставить тебя не жалеть о той бурде, которая точно испортит твой желудок.       — Тебе придётся очень постараться, — повторяет она, наблюдая, как он стягивает домашние штаны, и ахает, когда он ложится сверху и глубоко целует.       Кофе действительно мерзкий. Какаши не знал, почему они так и не выкинули его, а сейчас, почти двенадцать лет спустя, он действительно способен убить. Но выливать не хотелось, наоборот, он пил безвкусную, горько пахнущую жидкость, невидящим взглядом смотря в окно. И сам не замечал, как она приобретает лёгкий солоноватый привкус.