Доказательство от противного

                    Сакура забыла, как может быть тихо в доме. Той пугающей тишиной, когда ты наконец остаёшься наедине со своими мыслями и страхами, и некому забрать их, только и остаётся, что вариться в сомнениях — всё ли сделала правильно? Первый день без Какаши прошёл на удивление… пусто. Она настолько вымоталась за дни, когда думала об их разговоре и его возможной реакции, так накрутила себя, что сейчас пришло блаженное забвение. Казалось — вакуум, в который Сакура вдруг окунулась, будет окружать вечно. Полное безразличие после слёз, пустота и оглушительная, звенящая тишина, которая бывает первые минуты после взрыва. Когда ещё не успел оценить ущерб и увидеть последствия, и всё ещё лежишь, оглушённый, на земле, не чувствуя тела.       Этот первый день, самый первый из десятков, которые теперь ждали впереди, не запомнился ничем. Сакура ходила, говорила, слушала, даже что-то ела, вспомнить бы только что. А потом вдруг замирала, уставившись прямо перед собой, застывала посреди разговора, проваливаясь в липкое ничто. Только к вечеру, когда за ней закрылась дверь пустого дома, постепенно начало приходить осознание: он не придёт. Дети по-прежнему были у мамы, но вернутся завтра, и надо будет объяснять, делать вид, что для них ничего не изменилось, врать, зная, что их жизнь тоже теперь станет другой.       Устало опустившись на стул на кухне, Сакура внимательно посмотрела вокруг: нет смысла что-то готовить. Сегодня не для кого. У Сакурасо скоро выпуск, она станет ходить на миссии, Амэ постоянно пропадает в Академии. А она… осталась совершенно одна. Это хорошо или плохо, почему ей до сих пор никто не объяснил? Где та грань, перейдя которую станет легче? Почему нельзя уснуть и проснуться через год, оставив всё в прошлом?       В это время года солнце всегда садилось прямо за их задним двором, заливая всё ярким, сочным, оранжевым. Взгляд рассеянно заскользил по кухонным полкам, задержался на кружках, стоявших ровным рядком, невольно выцепил одну, его. Стоит отдать, наверное. Он вообще почти ничего не взял, дом всё ещё жил, дышал им, и Сакура чувствовала, как начинает задыхаться. От тяжести собственного решения и невозможности его изменить. Хотелось разбить эту кружку. Швырнуть через всю кухню, с мстительной радостью глядя на разлетающиеся осколки. Желание что-то уничтожить, сломать, сжечь запустило сердце, и то сорвалось на бег, заставляя давиться воздухом. Где-то в глубине души она ждала, что он будет спорить. Что начнёт уговаривать, просить, убеждать. Только сейчас, глядя на простую дурацкую кружку с обложкой «Ича-ича», пришла злость, дрожью прошлась по нервам. Как давно ему стало всё равно? Как долго он ждал, что она попросит о разрыве сама, сколько сам думал об этом? Сделал её виноватой в том, что семья распалась! Кого из них теперь сделают жертвой, а кого — преступником?       Крепко сжав кулаки, Сакура прижалась к ним полыхающим лбом, попыталась дышать медленней, но воздух сухими горькими выдохами толкался из лёгких, а пружина внутри всё сжималась, сжималась, до глухой ноющей боли под сердцем. Переживёт. И не такое переживала. С этими мыслями Сакура заставила себя переодеться, разогрела вчерашний ужин и, забравшись с ногами на диван, включила телевизор. Казалось бы — мелочь, она так часто проводила подобные вечера в одиночестве. Но тогда ждала, ждала постоянно, то с надеждой, то с раздражением. Накручивала себя, заводясь, стоило ему переступить порог, или наоборот — бросалась через весь дом навстречу, крепко обнимая. Теперь ждать было некого, пришла пора привыкать к новому чувству. Чувству свободы от собственных эмоций, превративших в робота, живущего чужими потребностями. Свободы ли?.. Сакуре очень хотелось верить, что да.       Она думала, что подготовится к разговору с детьми к вечеру, но весь следующий день снова прошёл в полусне. Ледяные пальцы отказывались гнуться, приходилось постоянно дуть на них, пытаясь хоть как-то отогреть. Сакура постоянно дрожала, кутаясь в тонкий плед, давно поселившийся в одном из шкафов, не обращая внимания на недоуменные взгляды заглядывавших в кабинет ирьенинов. Поговорить с детьми. И что им сказать? Они даже с Какаши толком поговорить не смогли, ничего ещё не решили, ни о чём не договорились. Конечно, правильнее было для начала обсудить всё с ним. Она просила время, а не развод, просто время. Сейчас, выуживая по крупицам их последний разговор из затуманенной памяти, Сакура понимала, что не сказала главного. Но ещё больше не понимала, что именно для них сейчас является главным. Прижав подрагивающие ледяные ладони к полыхающим щекам, она медленно прикрыла глаза и вздохнула.       — Сакура, я тут хотела спросить о новых бланках для оформления рецептов… Сакура, эй, ты в порядке?       Ино, влетевшая в кабинет в тонком шлейфе духов и солнца, удивлённо посмотрела на закутанную по самый подбородок Сакуру.       — Ты опять таскаешься на работу больная? Сколько тебе раз говорить, Лобастая: никакая больница не стоит твоего собственного здоровья! Ну посмотри на себя! Сейчас же собирайся, отведу тебя домой. И не смей спорить, у тебя на лице написано: дайте мне отлежаться, сволочи!       — Ино, — Сакура устало вздохнула и подтянула к себе кружку с давно остывшим чаем, — я не болею. И мне не надо отдыхать. Просто плохо спала.       — Вы поругались с Какаши? — неожиданно серьёзно спросила Ино. Испуганно моргнув, Сакура тут же выпрямилась. Вот и первый вопрос, на который она толком не знает ответ. И таких вопросов теперь будет множество, от всех знакомых, друзей, родных. Что им говорить? Паника взвилась пульсом в висках, сузила зрачки в две крохотных точки.       — Понятно, — констатировала Ино. — Из-за чего на этот раз? Знаешь, я бы на твоём месте радовалась, что скоро он вернётся домой, а не скандалы устраивала.       — Вернётся домой? — слабым голосом повторила Сакура. — Почему вернётся?..       — Ну, как, ты же сама вечно жаловалась, что должность Хокаге отбирает у тебя мужа. Конечно, когда Наруто станет Хокаге, Какаши придётся некоторое время провести рядом, но не думаю, что теперь он будет так загружен.       — Д-да, ты права. Пожалуй, теперь времени у него будет больше. — Сакура уставилась в стену за спиной Ино, пока мысли лихорадочно перескакивали с одной на другую, не давая сосредоточиться.       — Слушай, иди-ка ты лучше домой, — Ино перегнулась через стол и сжала её ладонь. — Ты явно начинаешь заболевать, отоспись, а то сама на себя не похожа.       — Ты права, — бесцветно протянула Сакура, поднимаясь. — Да, я именно сейчас пойду домой. Посплю. Мне очень надо домой.       — Я всё же тебя провожу.       С тревогой наблюдавшая за ней Ино поднялась следом. Но Сакура взмахнула рукой, нашла в себе силы улыбнуться. Впилась ногтями в ладонь — привести в чувство, собраться.       — Не волнуйся, до дома я смогу добраться сама. Правда, Ино. Спасибо за заботу. Думаю, на выходных обязательно надо будет встретиться, давно мы не собирались.       — Вчетвером?       — Вдвоём. — В этот раз улыбка вышла искренней, возможно, потому что была грустной. — Какаши и Сай не лучшие собеседники для такой узкой компании.       — Ты права, — Ино вздохнула своим мыслям. — Тогда до субботы?       Оказавшись на улице, Сакура растерянно застыла: яркое солнце, нежная сочная зелень первых листочков, в воздухе — аромат цветущих деревьев, тонкий, едва уловимый. Отчего она думала, что здесь так же темно и холодно, как у неё внутри? Тёплые лучи коснулись кожи, разбились о ледяную пустоту в груди, отпрянули, не согревая, раздражающие, назойливые. Шаг, за ним ещё один, и Сакура практически побежала, ускоряясь, к Башне Хокаге. Влетела по ступеням наверх, не обращая внимание на встречных шиноби, остановилась только у дверей в кабинет Хокаге. АНБУ, узнавший её, тут же распахнул дверь, кивнул, пропуская.       — Нам надо поговорить, — без предисловий начала Сакура, не замечая Шикамару, тенью замершего у окна. Какаши поднял на неё глаза: зеркальное отражение собственного взгляда, поглотившая внутри пустота. Слабо кивнул, и Шикамару тут же вышел, бросив короткий внимательный взгляд на Сакуру. Едва за ним закрылась дверь, Какаши со вздохом откинулся в кресле, с силой сжимая переносицу. Почему при виде её он моментально начинает чувствовать себя виноватым? Ждёт упрёков и заранее сжимается, зная, что их не избежать. Даже сейчас всколыхнувшееся, ожившее сердце тут же застыло, стоило первым словам слететь с губ. Ксо, как же он устал быть виноватым!       — Когда ты собирался мне сказать? — голос зазвенел, дрожа высокими нотами.       — Позавчера. — Какаши открыл глаза и в упор посмотрел на неё. — Я собирался сказать позавчера, но решил, что в этом нет смысла. Не в тот момент.       — Значит, то, что ты снимаешь полномочия Хокаге, по-твоему, меня не должно волновать? — Сакура искренне не хотела ругаться. Давно уже себе пообещала, что не будет — бесполезно, пустая трата нервов. Но сейчас, глядя на него, собранного, спокойного, почти-равнодушного, кровь прилила к голове, розовой пеленой заволокла глаза.       — Скажи, Сакура, только честно, это многое бы изменило в твоём решении? — спина медленно, с хрустом, выпрямилась, дёрнулись мышцы на шее, под кожей прошлись желваки, волной под маской.       — Не думаю, что сейчас есть смысл об этом говорить, — упрямо мотнула головой Сакура.       — Да ну? — Какаши тяжело опёрся о стол, поднялся, выдохнул зло: — А мне бы всё же хотелось услышать ответ.       — Не знаю. — Сакура пожевала губу, невольно опуская взгляд. Обвинять сюда пришла она, тогда почему же он ведёт себя так, будто ни в чём не виноват? Как ему всегда это удаётся: заставить чувствовать себя истеричкой?       — Значит, ты бы не стала просить меня уйти, если бы узнала, что я ухожу с поста Хокаге, — задумчиво, будто с самим собой, заговорил Какаши, медленно обходя стол, но двигаясь не навстречу, вглубь кабинета, к окну. Отвернувшись, он посмотрел на скалу за Башней, руки сами собой нырнули в карманы. — А если бы я не ушёл, твоё решение осталось бы неизменным, — добавил тихо.       — Может быть, — спокойно ответила Сакура, глядя на разворот его плеч, сведённых судорогой напряжения.       — Для тебя это совсем ничего не значит, да? — ещё тише спросил он. — Всё, что я делал эти годы, для тебя не значит ничего, — повторил, медленно поворачиваясь, склоняя голову набок. Тонкая, хрупкая, нежная — ещё утром хотелось ворваться в больницу, стиснуть её в своих руках, сказать, что никуда не уйдёт, потому что не знает, как без неё жить. Сейчас, глядя на упрямо вздёрнутый подбородок и то, как уверенно, с вызовом, она на него смотрит, Какаши чувствовал лишь пережеванную в труху усталость, осевшую на губах.       — Ты знаешь мой ответ. Коноха всегда была для тебя на первом месте. Всегда.       — Странно, что тебя это удивляет. После стольких лет. — А у него больше не было сил удивляться. Только горькая обида на то, что самый близкий и родной человек так и не смог его понять до конца.       — Я не думала, что будет так… тяжело. — Сакура обхватила себя руками. — Не думала, что, даже выйдя за тебя замуж, останусь на втором месте.       — Мы проходили это не раз, Сакура. И не два, и даже не десять. Вы с детьми — главное, что было, есть и будет в моей жизни. Коноха — это вся моя жизнь.       — Даже сейчас, когда наш брак рушится, для тебя деревня на первом месте! Вот что это значит для меня, Какаши! Ты можешь сколько угодно говорить о долге, но почему ты всегда ставил его превыше семьи?       — К чему ты меня всегда ревновала? К долгу? Я никогда не возмущался, когда ты задерживалась в больнице, когда оставалась на ночь, не предупреждая, когда забывала обо всём ради работы. Я всегда понимал, как это важно для тебя! Ты всегда говоришь только о своих чувствах, только о том, как тяжело тебе, а ты хотя бы раз подумала, что чувствую я?! Хотя бы один раз попыталась представить, каково мне жертвовать вами ради других, ради спокойствия чужих семей, ради их благополучия?! Думала, это давалось легко? Когда ты в последний раз спрашивала, как у меня дела, когда в последний раз заходила сюда, чтобы просто поговорить, посидеть рядом? Ксо!       Он осёкся, давясь вдохом, глядя в широко распахнутые глаза. Сорвался, а ведь обещал себе — ни слова упрёка она от него не услышит. Перемалывал всё внутри, варился в собственном соку, не давал понять, как тяжело. Откуда она могла узнать, как догадаться?.. Но знакомое чувство вины тут же погасло, стоило ей заговорить.       — Хочешь сказать, я не пыталась? Не пыталась с тобой поговорить, узнать, поддержать? Ты же всё время отшучивался, Какаши! Ты никогда не пытался быть серьёзным, когда говорил о работе, никогда! Все эти твои «ничего страшного, Сакура», «всё в порядке, Сакура», «тебе показалось, я не устал, Сакура»… Каждый раз я натыкалась на стену из отговорок! Шаннаро, порой мне казалось, что даже Саске мог быть более многословен!       — Пожалуй, тебе с самого начала надо было уйти с Саске. Уверен, сейчас у вас была бы счастливая, крепкая семья! — Какаши выплюнул это с неожиданным для себя сарказмом, буквально подавился ядом. Сердце грохотало, адреналин нёсся по венам, смешиваясь с чистой обидой, вплеснувшейся наконец наружу. Она опять его не слышала, а он, видимо, не слышал её. Когда они начали разговаривать на разных языках?..       — Может быть, — Сакура прищурилась. — Что ж, по крайней мере сейчас я ясно вижу, что приняла правильное решение.       Взгляд Какаши скользнул по её руке, зацепился за бледный ободок незагорелой кожи на безымянном пальце. Губы дрогнули, пришлось сжать их, стиснуть челюсть крепко, хрустнув зубами.       — Я рад, что хоть кто-то из нас поступает правильно, — сухо бросил Какаши. Вновь отвернулся к окну, спросил холодно: — Ты уже сказала детям?       — Сегодня вечером скажу, — в груди стало так горячо, что подумалось — можно не напрягаться, чтобы сжечь его огненным облаком.       — Хорошо. Это всё?       Сакура вздрогнула, два слова — хлёсткий удар, крепче пощёчины по сердцу. Молча кивнула и вышла, прикрыв за собой дверь. Не глядя на застывших АНБУ, мимо Шикамару, сидевшего на ближайшем подоконнике. Дальше от Башни, от её тени, от всего, что она у неё отняла и продолжает отнимать. Сможет она вернуть хотя бы часть, хотя бы возможность просто нормально общаться с Какаши без желания ранить больнее, желательно — смертельно, чтобы он чувствовал то же, чтобы так же задыхался, глядя на неё? По пути Сакура добрела до телефонной будки — позвонить маме. Она просто не сможет сегодня ничего сказать детям, завтра. Пусть всё будет завтра, а сегодня вернуться в пустоту родного дома, свернуться клубком под одеялом и развалиться на части.                     Оставшись один, Какаши не шелохнулся, глядя на улицу внизу, но как только Сакура вышла из Башни, отпрянул, будто она могла его увидеть. Попятился, упираясь в стол, машинально потёр грудь, надеясь прогнать назойливую боль за рёбрами. Плечи опустились — слишком тяжело вдруг стало держать их прямо. Согнулись позвонки, искривляя спину в вопросе — почему? Почему и что он всё-таки сделал не так? Ставшая неподъёмной голова склонилась вниз, непреодолимое желание лечь, сжаться в комок, скрыться ото всех задрожало в мышцах. Какаши прерывисто вздохнул и с силой потёр глаза, выпрямился за секунду до того, как вошёл Шикамару.       — Там Наруто пришёл, — тихо, почти робко заговорил Шикамару. Не хотел подслушивать, но надо быть глухим, чтобы не расслышать каждое слово. Сейчас, глядя на Какаши, Шикамару понимал его так отчётливо, что это даже пугало. Собственные скандалы, уже давно ставшие привычными, показались чем-то обыденным, напрягающим, да, но не настолько болезненным. Темари никогда не отличалась кротким нравом, порой Шикамару казалось, что он специально выбрал женщину, настолько похожую характером на его мать. Взрывная пустынная принцесса с кошачьим взглядом постоянно сводила с ума: своим умением устраивать ссоры на пустом месте и тут же мириться так горячо, что хотелось поссориться снова. Поначалу это увлекало, притягивало, держало так крепко, что Шикамару не сразу понял — привык. Привык и даже не заметил, как сильно напрягают такие качели. Что порой хочет прийти домой и просто посидеть в тишине, а не выслушивать несуществующие упрёки по выдуманным причинам. Глядя на склонённую над столом голову Какаши Шикамару тоскливо подумал — что будет с ним, с его семьей, если они не перестанут жить так, в вечном напряжении? Такое же одиночество, неизбежное и болезненное расставание? Он любил жену, но разве Какаши не любит Сакуру? Твёрдо решив, что обязательно подумает над этой проблемой и найдёт решение до того, как его брак пойдёт на дно, Шикамару повернулся к вошедшему Наруто.       Коноха переливалась внизу всеми цветами радуги. Высокие дома, яркие огни неоновых вывесок, грохот колёс, когда поезд проезжал по мосту — Какаши смотрел на свою деревню, не чувствуя злых порывов ветра, налетавшего с гор. Сидя на собственной голове, он отхлёбывал из бутылки терпкий виски — подарок одного из феодалов, больше года пылившийся в ящике стола. Языки пламени на белом плаще хлопали, подхваченные ветром, шляпа лежала рядом, белым пятном в наступившей темноте. Если присмотреться, он мог бы назвать каждое здание, каждую улицу, отстроенную заново. Каждую школу для гражданских, высокую Академию, новенькие полигоны. Там, внизу, он создал целую жизнь для каждого. Помогал, вникал, спорил и строил, подписывал и запрещал, выбивал и уговаривал. Сколько раз приходилось срывать голос до хрипоты, доказывая, что провести новую железнодорожную ветку важнее, чем направить деньги на развитие речного транспорта. Что лес нельзя трогать, а долину вдоль реки нужно и можно благоустроить, и сделать удобную набережную. Что пособия по потере близких в войне должны выплачиваться каждый месяц, а не раз в квартал. Что…       Новый глоток обжёг, виски хлынул не в то горло, заставляя закашляться. Смахнув выступившие слёзы, Какаши шмыгнул носом и запил собственную гордость. Как оказалось, гордиться ему как раз нечем. Где-то там, внизу, в темноте квартала клановых домов, стоял его дом. Где-то там Сакура сейчас пыталась объяснить детям, почему папа больше не живёт с ними. И Какаши даже не пытался представить этот разговор — слишком больно. Какие бы он нашёл слова, чтобы объяснить, почему семья вдруг развалилась на две неравные половины?       Слова Сакуры жгли кости — он слышал их раньше. Слышал много раз, порой отшучивался, реже — кричал. А сегодня они будто пробились сквозь стену и достигли самого дна сердца: все эти годы в должности Хокаге ничего, ничего для неё не значили. То, чем он гордился, оказалось неважным, ненужным. Виски забулькал в бутылке, опустошённой больше, чем наполовину. Хотелось опьянеть, но холод, проникавший под одежду, разгонял любой хмель, оставлял лишь дубовое мягкое послевкусие на губах.       — Любуешься?       Генма сел рядом, молча потянулся к бутылке. Какаши так же молча её отдал, дождался, когда друг сделает пару глотков, и забрал обратно.       — Думаешь, мне есть чем гордиться? — голос Какаши смешался с завыванием ветра. — Как считаешь, я был хорошим Хокаге?       — Что за мысли перед отставкой? — Генма хмыкнул, склонился, заглядывая в его лицо, нахмурился. — Если тебе это важно услышать, я считаю, ты был одним из лучших Хокаге. Уже то, что уходишь в отставку, а не умираешь на посту, достижение.       Какаши беззвучно хмыкнул и выпил. С сожалением поболтал в воздухе бутылкой, глядя на плескавшийся на дне виски.       — Что-то случилось?       — Нет… хотя… — Какаши криво улыбнулся. — Да, случилось. Сакура сказала, что хочет пожить одна. Точнее, не одна. Хм. Без меня.       — Давно?       — Позавчера.       — Напугал, — Генма рассмеялся. — Меня месяц не было, я уж подумал, что всё серьёзно!       — Всё серьёзно, — пожал плечами Какаши, вливая в себя остатки виски.       — И что ты собираешься делать? — Генма поднялся следом за Какаши, ежась под пронзительным ветром.       — Делать? — Какаши наклонился, поднял шляпу и надел на голову. — Конкретно сейчас — вернуться домой и выпить.       — Тебе составить компанию?       — Давай не сегодня. — Слабо улыбнувшись, Какаши перепрыгнул на голову Пятой и моментально скрылся из глаз.