Ведьма

      Эта ночь останется между Рене Уокер и богом. И ещё — между Рене Уокер и Элисон Рейнольдс, ведьмой. И ещё — между Рене Уокер и дьяволом. Как ни крути, слишком много действующих лиц, и это больше похоже на групповуху.       Рене послушно забирается, как приказано, на кровать, вставая на четвереньки. В коленно-локтевую. Так, как сказала Элисон.       Ведьмы — ненасытные, похотливые создания с неуёмным либидо; плохие или хорошие, они высосут тебя досуха, выжгут дотла, сварят в котле и скормят адским псам твои косточки. Это то, чем с детства пугают охотников на ведьм, и, хотя Рене не является охотницей с самого детства, этих сказок она тоже наслушалась вдоволь. Стефани, приёмная мать Рене, именно поэтому удочерила именно её. У Стефани были простые критерии: это должна была быть девушка, она должна была быть крепкой физически и должна была быть достаточно глупа или достаточно умна, чтобы поверить в то, что вся эта нехристь существует. Рене превзошла все ожидания Стефани: с ведьмами она уже сталкивалась. Одну из них, на момент первой встречи со Стефани, Рене уже убила.       Сейчас на счету Уокер — чуть меньше десятка погубленных ведьм. И бесчисленное количество спасённых душ. Если Рене справится сейчас и убьёт Элисон, прибавится, как минимум, ещё одна конкретная душа Сэта Гордона. Наркомана и неудачника, но даже такие заслуживают шанса на спасение, если попадаются в сети к ведьме — вроде Рейнольдс.       Точно так же, как попалась сама Рене.       Эли её не связывает: не стягивает ей запястья ремнём, не привязывает к кровати. Не использует ремень или шарф, игнорирует наручники с розовым мехом, что лежат на полу: Рене пришлось долго рыться, прежде чем она добралась до гримуара. Эли достаточно просто скомандовать.       — Ноги шире, — почти лениво говорит она.       И коленки Уокер разъезжаются, словно сами собой.       Рене Уокер, абсолютно голая, если не считать серебряного крестика на серебряной же цепочке — и стыда, который накрывает её с головой, словно старое одеяло. Крестик раскачивается, Рене колотит, трясёт мелкой дрожью, пока она вслушивается в то, что делает Элисон. Все ножи Рене и её электрошокер лежат на полу, вместе с грудой одежды. Рене Уокер — безоружна. Всё, на что способна сейчас Рене, — помолиться про себя.       Впрочем, едва Уокер думает об этом — она даже не размыкает губ, не зажмуривает глаза и не успевает обратиться ни к Господу Богу, ни к Дьяволу, — на её крепкую белую задницу опускается ладонь Элисон. Рейнольдс бьёт даже не в полную силу: так, лёгкий, прижигающий шлепок, чтобы Уокер вспомнила, где она, с кем она и для чего тут находится. Чтобы Рене Натали Уокер не отвлекалась. Так шлёпают заигравшихся щенят, чтобы они знали своё место.       Место Рене теперь — подле ног Элисон.       — О, малышка, я думаю, что лучше не говорить твоему папочке, чем ты занята, — Эли смеётся, похлопывая Рене по округлым ягодицам. — Не думаю, что он будет рад узнать, от чего именно ты получаешь такое удовольствие.       Рене хочет сказать: Господь всё видит. Рене хочет сказать: она не получает от этого удовольствия. Рене хочет сказать: или к чёрту.       Проблема Элисон Рейнольдс, ведьмы, — она уже там, у чёрта. А ещё она скользит пальцами по промежности Рене, лезет внутрь двумя пальцами, толкается, почти сразу пропихивая третий. Так, всё, что может сделать Рене, — издать нечто среднее между стоном и всхлипом, пока Эли имеет её пальцами.       — Малышка Уокер, — голос Элисон звучит дружелюбно и насмешливо, ласково и жестоко, по толчку на каждое слово, словно Эли пытается донести до Рене свои рассуждения не только вслух. — Такая мокрая. Кто бы мог подумать, что в таком тихом омуте водятся такие сладкие черти? Можешь врать мне, хотя у тебя всё равно не получится. А вот с собой стоит быть откровеннее: тебе нравится. А что до твоего бога — ему, конечно, лучше не знать о твоих предпочтениях. И, малышка, давай начистоту. Твой бог тебя всё равно не спасёт.       Бог Рене Уокер не спасёт её, как не спас Сэта Гордона. Рене всё ещё храбрится. Рене Уокер всё ещё верит в то, что справится. Верит, что у неё получится убить чёртову ведьму Элисон Рейнольдс.       Но когда Рене думает: «Похотливая дрянь», — она думает это вовсе не об Эли.       Рене всё ещё пытается стонать потише — Рене не хочет, чтобы их услышали. Её услышали.       Новый шлепок по заднице — сильнее, чем предыдущий, заставляющий Уокер сжаться и ахнуть, сжать пальцами покрывало кровати и сжать в себе пальцы Элисон.       Богу нет дела до страданий Рене, как и до её стараний — бог Рене Уокер считает, что она способна справиться сама. Ибо не посылает он испытаний больших, чем мы можем превозмочь.       Рене превозмогает — и всё же вертит задницей, когда Рейнольдс вытаскивает пальцы.       — Ну-ну, малышка, — Эли снова шлёпает, сжимает ягодицу, сдавливает своими пальчиками, и ногти остро впиваются в кожу. — Не волнуйся. Я только начала с тобой играть. Получишь всё, что захочешь и что попросишь, и куда больше того, что попросишь.       Рейнольдс смеётся, и её смех всё ещё напоминает Рене о церковных колоколах, но слова Эли — словно удары плетью. Рене говорит себе, что не будет просить. Простыни на кровати Элисон — шёлковые; Эли любит роскошь и любит всё красивое. Рене убеждает себя, что она недостаточно хороша, чтобы быть классной игрушкой для ведьмы. Это на одну ночь, что растянется, — но ночь останется между Рене и её богом, и между Элисон Рейнольдс и дьяволом, и ещё, конечно, Сэтом Гордоном, которого здесь нет, но который непременно узнает обо всём, что здесь происходит.       С Элисон станется пригласить его — просто посмотреть.       Щёки Рене пылают жаром, она размыкает губы, силясь что-то сказать, но Элисон тянет за тонкую серебряную цепочку на её шее. Серебряный крестик, который, конечно, не более, чем символ и который, конечно, не отпугнёт ведьму, — но сердце у Уокер всё равно обрывается, когда звенья рвутся. Крестик остаётся в руках у Элисон: никаких ожогов на коже, никаких проклятий из уст Рейнольдс, никакого негативного эффекта. Разве что — Эли снова смеётся.       Так делают охотники на ведьм, а ещё — инквизиторы. Перед тем, как допросить и убить ведьму, перед тем, как пытать её, перед тем, как сжечь. Снимают с ведьмы все амулеты, все перстни и кольца, все побрякушки на шее и цепочки на ногах. Особо рьяные даже сдирают ножом кожу, если у ведьмы есть татуировки. Все эти ведьминские метки — необходимо лишить нехристь всего, что способно ей помочь. Вряд ли Элисон знает об этом из собственного опыта — скорее, ей кто-то рассказал, или же она прочла это в книгах, или же действует просто по наитию, мстя первой подвернувшейся под руку охотнице за весь свой ведьминский род сразу. Эли мстит Рене Уокер, протягивая ей её же серебряный крестик на ладони: концы цепочки свисают, качаются, пальцы влажные, скользкие и липкие.       — Поцелуй его на прощанье, малышка, — Эли заливается смехом и снова отвешивает очередной шлепок заднице Рене, заставляя Уокер подскочить на кровати.       Маленькое распятие. Не более чем символ веры. Напоминание о том, кто такая Рене. Зачем она здесь. Ладонь Эли кажется такой маленькой, такой хрупкой. И не сказать сразу, что она может бить так больно. И не сказать, что эта рука может схватить Рене за горло, и не сказать, что эта рука может вырвать сердце из её груди. Впрочем, последнее — точно вряд ли. На это способны лишь старые, опытные ведьмы, достаточно сильные, чтобы их колдовство делало их сильнее физически. Элисон выглядит слишком юной, слишком взбалмошной, слишком... красивой.       Рене сглатывает, медлит с пару секунд, перед тем, как коснуться губами ладони Элисон — и крестика на ней.       Ведьмы бывают плохими и хорошими, злыми и добрыми, и они все одно — ведьмы; а солнце светит на всех одинаково. Рене кажется несправедливым тот факт, что Эли получит у бога прощения, если попросит его.       Элисон Рейнольдс снова смеётся, будто Рене сказала что-то смешное — или не сказала, а подумала. Может, у Рене глупое выражение лица или покрасневшая от шлепков задница или Эли просто так бурно радуется тому, что выкидывает серебряный крестик Рене в форточку.       Уокер напоминает себе, что это — не более чем символ.       — Мне не нужно прощение твоего бога, милая, — голос Эли на сей раз звучит почти снисходительно. — Но если захочешь, я могу организовать твоё. Конечно, так, как это у вас принято.       Рене Уокер не может шевельнуться, хотя её руки не связаны и ноги не скованы — нет верёвок, наручников, пут; нет ничего, что могло бы помешать ей дёрнуться, слезть с кровати, убить ведьму. Ничего, кроме колдовства. Любовный приворот или любое другое заклятье, старое или новое — всё одно: чернокнижие.       Всё, на что способна Рене, — спросить:       — Как принято?       Уокер уточняет, голос у неё сиплый, растерянный. В голосе сквозит возбуждение, в голосе сквозит желание. Похоть. И ненависть к самой себе.       Эли похлопывает её по бедру, словно успокаивая.       — Плети, кнуты. Что ты предпочитаешь? Можем обойтись и ремнём. Всё, что захочешь, и больше того, о чём попросишь.       Дрожь. Мурашки пробегают по спине, и Уокер мотает головой. Она не хочет, она не будет просить. Ей не нравится, она не получит удовольствия. Уокер врёт самой себе — прикусывает губу и врёт; опускает голову, не глядя на Эли, и врёт; сжимается от нового шлепка по заднице и врёт. Она сгорит за это в аду.       Она уже сгорает.       — Разумеется, это не всё, что ты получишь, — Эли улыбается.       — Откуда у тебя всё это? — Разумеется, это не то, что волнует Рене, — но ей нужна передышка, ей нужно подышать.       — Малышка, я ведь та, кого ты должна убить, забыла?       Малышка Уокер, милашка Рене. Должна была убить ведьму. А вместо этого стоит перед ней на четвереньках, обнажённая, выставив себя на обозрение. Малышка Уокер, которая течёт, как последняя шлюха, от всего того, что предлагает ей Элисон.       Конечно, Рейнольдс не предлагает. Она просто рассказывает, предсказывает, предвосхищает события. Рене помнит словечко из лексикона двадцать первого века: Элисон ей спойлерит.       — Пожалуй, начнём с ремня, — Эли склоняет голову набок, такая дилемма: Рейнольдс решает, как наказать Рене — или как её поощрить. В уголках глаз Уокер блестят слезы. Между ног горячо. Её бог её не спасёт; вопрос лишь в том, нужно ли Уокер спасение или прощение?       Уокер не нужны свидетели — но эта ночь останется между ней и богом, между ней и дьяволом, и ещё — Элисон Рейнольдс, ведьмой. Так Рене думает — и выдыхает слишком громко, слишком шумно, слишком откровенно стонет; и это больше похоже на откровение. Колени подкашиваются, но Рене удерживается. Удерживает задницу в том положении, которое больше нравится Элисон. Первый удар похож на откровение, или на сорванные тормоза, или на ворожбу, всё одно — чёрная магия, и Рене всхлипывает и виляет своей крепкой задницей, на которую опускается ремень; снова и снова. Эли бьёт её сама, хлёстко и жёстко, больно, но Рене нравятся звуки. Элисон, в свою очередь, нравятся стоны и всхлипы — которые, конечно, не заставляют себя ждать.       Эта ночь растягивается, и Эли растягивает её и растягивает Рене.       Просто в какой-то момент Рейнольдс решает, что прелюдии достаточно и пора начать веселиться. Рене не оборачивается и не смотрит, но откуда-то точно знает, что делает Элисон.       Борется со скукой.       Анальная пробка — слишком большая для тугой задницы Рене, но Эли на это точно наплевать. Рейнольдс просто добавляет побольше смазки и, приставив кончик пробки к сжавшемуся анусу, давит, и давит, и давит, пока сквозь всхлипы, и стоны, и зажатость Уокер пробка не оказывается полностью в Рене. Эли с удовлетворением стучит указательным пальцем по основанию пробки, а потом снова замахивается ремнём.       Ночь растягивается и растягивается удовольствие — с последним Рене поспорила бы; впрочем, к утру у неё останутся силы лишь на то, чтобы промолчать, а пока всё, на что хватает Рене Уокер, — постараться быть потише. Хотя бы не кричать. Рене больше не пытается молиться. Рене больше не думает, что справится. Эти мысли она отбрасывает, когда Эли давит на ее поясницу, заставляя прогнуться. Выставить задницу. Ремень снова и снова опускается на истерзанные, красные ягодицы, попадает на основание пробки. Рене скулит и дёргается. Рене разводит ноги шире: как по команде — но без команды. Все эти игрушки Элисон для сексуальных утех; ребристые вибраторы разных размеров, каждый из которых Рейнольдс пробует на Рене. Плети, которые оставляют красноватые полосы на лопатках Уокер. Анальные бусы. Зажимы на соски. Чёртова штука, которую Эли прижимает к её клитору, отчего Рене всё-таки срывается на крик — это правда странно, что никто не стучится в дверь и не орёт, чтобы Уокер заткнулась.       Всё, что говорит Эли: можешь не сдерживаться.       Элисон Рейнольдс, конечно, не единственная, кто слышит все звуки, издаваемые Рене этой ночью. И здесь речь не о боге Рене и не о дьяволе — но о Сэте Гордоне, который не может сомкнуть глаз. Сэт, конечно, не присутствует в комнате, но точно знает, что происходит. Это колдовские чары, ворожба, всё одно — чёрная магия. Сэт точно знает, что Эли делает с малышкой Уокер, наблюдает не глядя, вслушивается в каждый стон и каждый всхлип. Представляет и видит наяву; это не похоже на грёзы, но тянет на ночные кошмары. Сэт курит одну за другой в форточку, вглядывается в темноту и видит красную задницу Рене с анальной пробкой, видит, как Эли пихает в Рене пальцы, видит, как даёт Рене облизать их после. И Уокер лижет так старательно, услужливо, жадно — и сердце Сэта сжимается, потому что он делал примерно это же сам, и он понимает Рене, он чувствовал примерно то же, что Уокер сейчас чувствует, — ощущал то же, что ощущает сейчас она. Сердце Сэта сжимается от жалости и ревности, любви и ненависти, всё одно — это Элисон Рейнольдс виновата, бесовское отродье, ведьма.       Всё ещё лучшая девушка в жизни Сэта Гордона.       А теперь — и в жизни Рене Уокер тоже.       Уокер кричит, выгибает спину и кричит, и, видит бог, Сэт сбился со счёта, сколько раз Рене уже кончила за эту ночь. Но, видит дьявол, Сэт всё ещё считает.