седьмой лепесток

      Тихий рассвет густым туманом сползает с вековых елей и сосен, прикрывающих своими ветвями одну небольшую страну детства. Роса, словно слезы прошедшей лагерной смены, ложится на совсем зеленую августовскую траву, пропуская через капли солнечные блики.       Посреди леса спряталась огромная вывеска на двух столбах – «Звездный». Широкая подъездная дорожка вела через заросли прямиком от трассы. За воротами лагеря трава, казалось, зеленее, да и деревья выше. Сторожевой домик со спящим охранником, а дальше – огромная площадь с небольшим амфитеатром, истоптанной лужайкой и крытой сценой для самых нелепых выступлений.       Сразу за сценой – «коробка» с баскетбольными кольцами и волейбольной сеткой, даже трибуны имеются. По решетке давно полез плющ, но бороться с этим никто не стал. Даже наоборот – местные работницы засадили цветами всю аллею до домиков, и теперь даже растрескавшийся асфальт выглядел нарядно среди цветущих гортензий и огоньков.       Весь лагерь до нелепого простой и в чем-то даже душевный. У каждого корпуса своя вывеска, например, у первого – Спанчбоб с цифрой 1, а у одиннадцатого – разрисованная баллончиком табличка с разноцветными кляксами, сложенными в цифру 11. Рядом с каждым третьим по счету корпусом стояла большая беседка, за годы исписанная вдоль и поперек признаниями в любви и именами с годами.       Словом, каждый домик был особенным, и даже местами выцветающий красный кирпич не портил картинку. Вожатский же домик был немного поодаль, а на двери красовалась табличка «вход только для высоких и взрослых».       В другом конце лагеря особняком стояло любимое место всех детей – столовая. Большая, просторная и очень светлая (гордость директора после ремонта), а еще в ней работали самые лучшие повара (по скромной оценке практически всех, кто бывал в Звездном).       Напротив столовой – крытый культурный центр, а проще – сцена для дождливой погоды и место дискотек в холодные вечера. Дискотеки практически всегда проводили на полянке, завешанной гирляндами с яркими желтыми цветами и уставленной напольными стробоскопами. Вожатые даже построили себе лавочку (со спинкой!) на краю полянки, чтобы удобнее было следить за детьми. Правда, чаще всего вожатые танцевали вместе с ними.       Здание администрации лагеря вообще все обходили стороной из-за строгости главной воспитательницы, ненароком попадаясь ей на глаза, можно было стать виноватым в очередном разбитом окне или расписанной беседке. Единственное тут из белого кирпича здание – лазарет, в который загреметь было обиднее всего, так еще и по соседству с администрацией, возле которой шуметь категорически нельзя вечерами.       По всему лагерю расставлены громкоговорители на фонарных столбах, из которых по утрам играют песни из советских мультиков, и куда же без Высоцкого с его бодростью духа, грацией и пластикой.       Таким Ваня увидел лагерь впервые. Ему даже перестало быть так тошно на долю секунды, он-то сам ни разу в нормальном лагере не был, а тут везде духом советов веяло. Даже скульптуру пионера-горниста выложил себе в сторис, поймав интернет где-то за столовой.       Приехал он на целых две смены вожатым в лагерь, ведь нужно было отрабатывать комиссию по педагогике, и вышло так, что директор Звездного – лучший друг самого злого преподавателя в комиссии. Выбора у Вани не было, пришлось уезжать. И, в общем, было неплохо, даже круто временами. Он подружился с другими вожатыми, особенно с Катей, которая умела найти подход к любому ребенку и учила этому Янковского. Детей дали ему старших, что Ване даже прощаться было грустно, особенно после выигрыша в соревновании отрядов. Но попрощались, обещали все вернуться, но все эти обещания запомнили только стены корпусов и беседки.       Полный воодушевления и сил, Ваня ждал нового заезда и смирился с отсутствием нормального интернета, говоря в своем инстаграме, что у него диджитал рест. Перед новой сменой он даже съездил на велосипеде Сереги (местный физрук) в деревню и закупил вдоволь батончиков Твикса, чтобы раздать подросткам в день заезда.       А потом появился Тихон. И Ване уже не так сильно нравилось в этом месте.       Все вокруг словно сошли с ума и стали обхаживать это создание с почти исполинским (по меркам Вани) ростом. «Тиха, Тишка, Тихон, родной, солнышко», чего он только не слышал, стоя неподалеку с травинкой в зубах. Общего ажиотажа он не перенял на себя и не понимал, хоть и за прошлую смену наслушался про этого таинственного Жизневского.       «Лучший вожатый! Его отряд всегда соревнования выигрывает, колдун, блять! А на гитаре как играет, как поет! Уже третий год приезжает почти на все смены! Да он же ведь ходячее Солнце, как его не любить?» – Ваню уже немного тошнило от имени Тихон.       – Привет, я Тихон, – он так нагло (вообще-то открыто и по-доброму) улыбается Ване в лицо с вытянутой рукой, что Ваня только кривит губы и нехотя жмет руку в ответ. А кудрявый, кажется, даже не обращает внимания, поправляя гитарный чехол на плече.       – Ну, как ремонт? Все успел сделать? – Сережа со своими светлыми короткостриженными волосами и мускулистыми руками стоял бок о бок с Тихоном, закинув руку тому на плечо.       – Конечно, успел, Серый, че бы я сюда приехал, ну? – Тихон снова улыбается так лучезарно, что у Вани сводит скулы. Он так не умел.       – А это, ты не забывай, сегодня собираемся на берегу, надо ж приезд отпраздновать перед заездом! – Серега дожидается кивка от Тихона и заверения, что он соберет всех вожатых, и только потом уходит, салютуя Жизневскому по дороге.       – Ну чего, все слыхали? В 9 сбор, все там же, все с теми же.       – Там же – это где? – Ваня подает голос, сидя на старой лазалке, хоть и недавно окрашенной. Тихон смотрит на него изучающее, щуря глаза, но и Ваня не промах, смотрящий в ответ своим самым холодным взглядом с приподнятой бровью.       – Тебя как зовут-то, мистический вожатый?       – Иван.       – Дурачок что ли?       – Филиппович.       Тихон улыбается со смешинками в глазах, а Ваня просто хочет ударить его в эту веселую рожу. Странное дело – неприязнь из ниоткуда взялась, ему Тиша этот показался пластиковым, неискренним, Янковский сразу такое читал в людях.       – Ну, Ванько, ты даешь. Филиппович, так Филиппович. Сегодня в 9 на берегу у старой вышки, где пляж заброшенный, – с быстрым подмигиванием и все той же раздражающей Ваню ухмылкой Тихон уходит восвояси, и все вокруг расходятся.       Ваня сидит еще с минуту и жует травинку, размышляя о том, что на этой смене он обязан так же выиграть все остальные отряды. Особенно этого именитого Тишу, выигрывающего каждый раз.       И здесь началась игра.       Когда за окном начинает темнеть, Ваня под пинок Никиты (сосед-вожатый) накидывает разноцветный свитер и обувает кеды, не забыв положить пачку сигарет в карман штанов.       – Ну че, все, идем? – Никита смотрит на Янковского с поднятыми бровями, просовываясь в комнату. Он весь такой нескладный, что всем кажется, будто он сбежал из какой-то комедии. Полненький, не особо высокий (ниже Вани) Никита с темными волосами и вздернутым носом – добрейшей души человек с зависимостью от книг Кинга, да еще и чистоплотный сосед. И теперь эта добрая душа тащила Ваню с вожатыми на берег.       – Что мы там делать-то будем? Пить, курить, ругаться матом?       – Конечно, еще петь, наверное, Тишка заставит.       Они выходят из домика, и августовский вечер встречает прохладой, да так, что Ване хочется вернуться за шапкой. По дороге к берегу Никита еще что-то рассказывает о прошлых сменах, упоминая Тихона, и Ваня решает разведать обстановку.       – Всегда прям выигрывает?       – Ну а то, это ж Тиша, идейный вдохновитель. На все руки мастер, я даже не знаю, чего он не умеет.       – Не бывает так. Он вам что, божество какое-то, восхваляете так.       – Бля, Вань, че ты несешь? Просто человек он хороший. Всем помог не раз.       Ваня только мычит в ответ и идет вперед, сбивая ветки кустарников огромной палкой. К ним присоединяется Катя, и настроение Вани немного даже улучшается. Она рассказывает об алкоголе в своем рюкзаке, вертя своим хвостиком темно-русых волос. Улыбка довольная, да и всем вокруг радостно, они ведь выспались впервые за прошедшие три недели.       А на берегу все уже расселись, Серега разводил костер, тактично (на самом деле, не очень) обхаживая Машу Сергеевну, их младшую воспитательницу. Ваня редко ее по отчеству звал, ей всего 25 было, и разница в 4 года ну уж совсем нелепая для обращений на «Вы». Маша сразу ему разрешила.       На бревне у самого костра расположилась Соня с легкой улыбкой на губах, вертящая в руках ромашку, которую ей притащил Тихон. Соня была самой младшей из вожатых – всего 19, хрупкая, невысокая девочка с огромными светлыми глазами и контрастно темными волосами.       Ване было комфортно, он знал абсолютно всех и каждого из сидящих рядом, остальные вожатые разговаривали между собой, пока парень молча наблюдал за всеми вокруг. Он вообще часто оставался наблюдателем, бывали у Янковского такие лирические состояния.       – А что, наш аристократ не пьет? – голос Тиши раздается над самым ухом слева, отчего Ваня вздрагивает и зло смотрит на кудрявое недоразумение.       – А что? Пью. Только ничего купить не успел, – парень просто пожимает плечами и отворачивает голову, шмыгая уже холодным носом.       – Я тебе, конечно, не выдержанное винцо сейчас предложу, а просто пиво, но, надеюсь, возьмешь у простого кривозубого крестьянина.       Голос у Тихона до жути веселит Ваню, он даже немного прыскает, смотря на бутылку бада в огромной ладони вожатого. Без лишних слов хватает ее, стараясь не прикоснуться к чужому телу. Он это вообще не очень любит, но Тише все равно, он тут же кладет свою руку на худощавое плечо, и Ване даже на секунду становится теплее (и приятнее).       – Ну вот, Иван Филиппович, а я уж думал, не подружимся, – Тихон улыбается и тянет бутылку, чтоб чокнуться. Ваня только смотрит на него раздраженно.       – Хрен тебе, Тихон Батькович.       – Смотри, зубки показывает. Мне так даже больше нравится.       – Смотри, чтоб не откусили ничего, а то детей заделать еще, поди, не успел.       И тут Тихон смеется так глупо, так просто и открыто, что у Вани трясется тело от смеха кудрявого. Он скидывает с себя его руку и немного смеется вместе с ним, ловя чересчур серьезный взгляд Кати.       – Мне детей в лагере хватает, Ванька. Как-то прозаично, что ли, в 23 отцом становиться.       Ваня мысленно себе список составляет: Тихон (Тиша, Тиха), 23 года, на гитаре играет (или для антуража таскает?), не умеет шутить, смешно смеется.       – Тиш, сыграй что-нибудь, а, – Катя начинает говорить сразу же, как только Ваня собирается открыть рот и ответить Жизневскому, отчего парень снова немножко горбится и сидит тихо с тех пор, обнимая коленки.       Тихон отодвигается и хватает гитару. Ваня снова пометку ставит – не для антуража. Все садятся ближе к теплу костра, внимательно смотря на Тишу с гитарой сквозь искорки пламени в воздухе.       – Заслуженный артист лагеря «Звездный» представляет вашему вниманию свой любимый медляк.       Прокашлявшись, он поет «люби меня люби», и Ваня даже удивляется тому, как красиво этот баритон складывается в мелодию. Где-то на другой стороне костра подпевают девочки, и ему так хочется спеть хоть строчку, но он слов не знает никаких, кроме припева. Только смотрит на Тишу мельком, а тот тут же смотрит в ответ.       – Люби меня, люби.       Поет, в глаза смотрит и улыбается. Ване даже неловко становится на долю секунды, он глаза в землю прячет, а когда поднимает, Тихон уже Соне напевает, пока та краснеет и робеет. А Тише, кажется, вообще все равно кому петь и на кого смотреть. Парень тихонько вздыхает и смотрит только в звездное небо, подкуривая сигарету.       Тихон допевает вместе со всеми голосами в унисон, в конце вздыхая в тишину. Он косится на Янковского и наклоняется ближе.       – Угостишь? – брови вопросительно подняты, а в глазах играют огоньки пламени. На голове у Тихона этого, кажется Ване, невозможно будет навести порядок, прямо взрыв на макаронной фабрике. Ну, или одуванчик.       – Держи.       Ваня протягивает сигарету, все так же избегая тактильного контакта, но Тиша либо очень неосторожный, либо нарочно немного хватает вместе с сигаретой и ванин палец. У Тиши пальцы теплые, а у Вани холодные. Он бормочет тихое «щас», пока Янковский прячет руки под коленки, в надежде согреть.       Тиша достает из своего рюкзака небольшой красный плед и накидывает на плечи Вани, а потом жестом просит подкурить сигарету, прислоняясь ближе. Он пахнет каким-то лесным ароматом (и Ване это очень напоминает ноты Сантала) и костром. А еще от этого одуванчика веет теплом тела.       Внутри Вани ничего не меняется, ничего театрально не рушится, просто что-то щелкает, когда точно осознаешь, что впереди что-то интересное, буквально потрогать можешь это осознание. Впрочем, без лишних зазрений он списал это на ожидание открытия смены завтрашним утром, ведь так оно и было. Ничего особенного не произошло.       Ничего, ведь так?