седьмой лепесток

      В ранних подъемах летом всегда есть своя особая магия, но чаще всего – кромешный ужас, ведь приходится вылезать из-под одеяла (а в 5 утра чаще всего еще холодно), идти умываться почти ледяной водой в умывальники на улице и заниматься обычными вожатскими делами – тотальным контролем исподтишка. Да так, чтоб не понял никто, а то доверие пропадет у детей.       Короче говоря, Тихон не очень любил просыпаться в такое время, но умел находить и в этом плюсы, типа пения птичек, рассветных лучей и прочей картинности, словно у Шишкина, утреннего леса. Лес ему в принципе даровал какое-то внутреннее спокойствие, иначе бы парень сюда не приезжал практически каждое лето своей жизни.       «Звездный» был для него практически вторым домом (даже больше, чем школа), а еще местом, куда можно было сбегать от всех тоскливых спальных районов Питера и от еще более печальных людей. И нет, родители не отсылали сына подальше, лишь бы отослать – они потакали просьбам своего чада, которое настырно просилось обратно из года в год.       В какой-то момент Тихон понял, что без зарядки по утрам в один из летних месяцев и разбавленного чая из кастрюли с булочкой с маком на полдник он жить не особо может. Не хватало разрядки, и поэтому сразу же после первого курса технического университета он собрал самое необходимое – гитару, много толстовок, красную бандану и блок сигарет, – и отправился в свою страну детства.       С мыслями о своем будущем отряде Тихон, обутый в кроксы с высокими носками, плелся к умывальникам с перекинутым через плечо полосатым полотенцем. Холодок утра приятно обдувает голое до шортов тело, приводя почти сразу же в бодрое состояние.       – Доброе утречко, – Тиша улыбается засыпающему Никите, который стоит, еле держась на ногах. В прошлый вечер он немного перебрал (под «немного» понимать облеванный туалет в домике вожатых). Тот в ответ лишь мычит, приоткрывая один глаз. Вода бежит тонкой ледяной струйкой, но Тиша умудряется как-то брызнуть ею в Никиту, отчего тот сразу дергается и возмущается, но подхватывает смех Жизневского почти моментально.       Где-то позади них раздается такой же смех, и, не оборачиваясь, кудрявый знает, что это смеется Катька, но вот смеется явно не одна – с ней рядом шагает Ваня, что-то рассказывая и активно жестикулируя. Тише даже как-то кольнуло по сердцу – раньше она так только с ним смеялась. Правда, после того случая с их неудачными недоотношениями два года назад было сложно вернуть все на прежние места, а подругой Катя была замечательной, что грех такую терять.       – Тишка, доброе утро, – она виснет на его плече, звонко целуя в щеку, – тебя Андреевна просила зайти.       – И вам доброе, хотя после Элеоноры не таким добрым будет, – он кривит губы и ловит взгляд Вани, так внезапно пробежавший по его торсу.       – Нормальная она тетка, чего вам всем так не нравится?       – Ванечка, она на тебя еще своих псов не спускала, я, уж поверь, лично знаком с ними, убегал частенько, одного вожатого они даже сожрали, и меня чуть не порешали.       Янковский только приподнимает одну бровь и ухмыляется, словно Тихон – маленький ребенок из отряда, споровший очередную чушь. Ему даже как-то неловко становится на мгновение.       – А жаль.       – Что жаль?       – Что не порешали.       За едкой репликой – милая улыбка, и у кудрявого появляется еще одна цель (помимо очередной победы в соревновании) – понять, что же за персонаж такой этот Ваня Янковский. Он уже напоминал ему маленькую язву, готовую в любой момент прыснуть своим ядом непонятно за что, но своими улыбочками этот странный парень моментально сглаживал острые углы (которые сам и чертил).       – Я смотрю, вы уже подружились, – кидает Коля с дальнего умывальника и лучезарно улыбается. Так улыбаться умел только Коля – вечный вожатый отрядов середнячков (так они звали одиннадцатилетних), к ним всегда особый подход нужен. Коле всего 20, но уже есть жена, что работает в лагере иногда воспитательницей, и внушительный хвостик из отросших темных волос. Тиша его часто с Иисусом сравнивал, только с рокерским, ведь Коля – спец по такой музыке.       – У нас уже любовь, Колян.       – Ага, неземная и до гроба, – Ваня с ухмылкой закатывает глаза и сплевывает остатки зубной пасты в раковину, – тебе дубовый или березовый больше нравится?       Янковский подмигивает Тише через плечо и уходит, заставляя второго неосознанно неприлично долго всматриваться в уходящий силуэт. Зараза. Именно так Тихон характеризует Ваню в первый день.       – Вы где этого ежа подобрали, господа вожатые?       – Сам нашелся, через знакомых как-то к нам отправили. У него там с учебой что-то, комиссия что ли, – Никита выглядит уже бодрее, способный уже даже связать слова в предложения.       – Так лагерь тут причем?       – Да он на учителя английского учится, а его на комиссию отправили, пообещали закрыть, если на две смены поедет. Вожатых-то не хватало, – Катя жмет плечами и уходит почти сразу же после выданных Тихону объяснений.       – Во как. Ну, ясно.       Тихон надевает новую желтую футболку с гордой (не очень) надписью на всю грудь – вожатый, а на спине снова рисуются три горных пика с одной звездой над ними. По дороге к администрации он срывает два недозревших яблочка сорта «белый налив» с дерева у поляны для дискотек – это почти каждодневный ритуал в августе, нравится ему кислятина.              Солнце уже начинает припекать, так что на лбу проступает капелька пота под красной повязанной на нем банданой. Воздух густой, уже душноватый, а значит, к вечеру ждать грозы, обычной августовской грозы, когда уже на подкорке ощущается горькое послевкусие окончания лета. Последняя лагерная смена всегда казалась особенной, провожающей все те жаркие и счастливые дни, ностальгически тягучая и обязательно с небольшой долей безрассудства из-за вольного статуса «последняя».       Дверь скрипящая, и парень, в который раз, мысленно сетует на отсутствие слесаря в лагере, ведь ночью же просто обосраться можно от этого скрипа после выхода с планерки.       – Элеонора Андреевна, – Тихон кивает и заходит в открытый кабинет старшей воспитательницы.       Кабинет по-советски оформленный сохранил в себе ту едкую пыль советов, кажется, передавая ее убеждения каждому, кто занимал место в кресле за столом. Иначе Жизневский никак не мог объяснить то явление в виде Элеоноры – ей ведь всего тридцать шесть, а мыслила она, словно его бабушка.       – Здравствуй, Тихон! – ее оценивающий взгляд с ног до головы почти физически осязаемо следит за каждой мелочью на теле парня, и сколько бы ни прошло времени, это все еще тяжело стоически выдерживать.       – Вы звали?       – Да, докладываю, что на этой смене ты у десятого отряда.       Тихону, в общем-то, было практически плевать на возраст своих подопечных, да и десятый – это не первый, а уж пятнадцатилеток он выдерживать умел (и ему это даже нравилось). Однако налицо было заметно его легкое недоумение с долей недоверия.       – Могу поинтересоваться, почему? Всю жизнь у одиннадцатого был, а тут…       – Ну, у нас ведь новый вожатый появился на прошлой смене, Иван, – интонация Элеоноры Андреевны меняется, словно говорит она теперь о своем любимом домашнем зверьке (невесть откуда взявшаяся в кудрявой головушке страннейшая ассоциация).       – Ну?       – Он отлично справился с твоим одиннадцатым, так что, закрепили мы его туда же, – женщина с завернутыми каштановыми волосами в тугой низкий пучок выглядела как никогда серьезной, укладывая платочки для юниоров (лагерные активисты) в стопочку.       – А если он сам поменяться хочет? – у Тихона наступила стадия торга, хотя он заранее знал, насколько провальный это план.       – Вопрос закрыт, Тихон Игоревич.       Воспитательница и юный вожатый ведут немую войну глазами, наполняя разрядами окружающий воздух так, что еще секунда, и рванут молнии. У женщины взгляд острый и холодный, словно тесак для самых толстых костей, а все, на что способен добрая душа Жизневский – хмурить брови и смотреть чуть исподлобья.       – Забирай платочки и раздавай вожатым. Заезд через час.       Тихон послушно удаляется с небольшим запасом красной ткани в руках, которую они будут вязать самым активным детям на шею – эту пыль советов стереть было невозможно, искоренить из детских лагерей и подавно.       Заполненные большие междугородние автобусы приближались к воротам, разворачиваясь на площади у лагеря. Вокруг сосны такие высокие, что у детей голова кружится, если долго на них вверх смотреть и головой вертеть. Пахнет елью, и кто-то уже берется за еловые шишки, начиная ими кидаться, кто-то тащится со своими сумками к лагерю, а кто-то встречает друзей с прошлых смен теплыми объятиями и криками.       В воздухе витало волшебство.       Было во всей этой суматохе кое-что статичное, словно особняком державшееся изваяние мальчика с флагом у самых ворот. Казалось, он стоял там целую вечность с гордо и высоко поднятой головой, и простоит еще столько же, оставаясь тем личным столпом созидания лагеря.       Прямо под этой статуей стоял Иван Филипыч, такой же точеный и спокойный, почти сливающийся с толпой других вожатых. На нем их лагерная желтая футболка и солнечные очки на макушке, что держат длинную челку. Тихон точно мог предположить, что все его внешнее спокойствие на самом деле напускное, а уверенности в прямой спине не больше, чем в том мелком парнишке, что явно приехал сюда впервые.              Мальчик тащит на себе чемодан наперевес, и Ваня почти моментально оказывается рядом, помогая поднять ручку чемодана маленькому человеку и передавая в руки чуткой Кати. У Жизневского внутри закололо даже кончики пальцев от мысли, сколько всего предстоит узнать об этом пареньке за короткую смену. А ведь когда-то эта смена успевала стать целой жизнью.       – Десятый отряд, проходим к вожатому.       Мария Сергеевна – младший воспитатель – вещала в мегафон, стоя впереди вожатых и стараясь перекричать толпу подростков, которые больше других поддавались возбужденным состояниям и передавали эти волны всем вокруг себя.       – Шустро-шустро, деточки мои!       – Пойдем, у нас Тихон Игоревич! – где-то в толпе он слышит радостный возглас девочки, и вот уже небольшая компания собирается вокруг парня.       Некоторые лица ему знакомы – он помнил этих юниоров с прошлых смен и знал, что однажды станет их вожатым. Больше всего в этой работе Тихон любил светлую детскую радость, что озаряет даже самые потаенные уголки души, плескается по всем твоим венам вместо крови, наполняя искренним и простым, невесомым счастьем.       – Иван Филиппович, я гляжу, у вас целая баскетбольная команда собралась, – Тиша посмеивается, глядя на соседнюю кучку ребят – несколько парней выше самого вожатого.       – А я смотрю, у вас целый дамский фанклуб собрался, Тихон...? – Ваня приподнимает бровь в ожидании и легкой насмешке, ведь большая часть отряда состояла из девочек.       – Игоревич.       – Будем.       Скользящий солнечный блик на лице Вани заставляет Тихона задержать свой взгляд всего на пару секунд дольше положенного, разглядывая впалые скулы и приветливую улыбку, обращенную к подросткам напротив. Солнце любило Ваньку, а вот он его, судя по всему, не очень – практически сразу же парень надевает очки со своей макушки и поправляет челку красиво, даже слишком изящно для обычного смертного.       Может, Тихон и позволяет себе подумать о нем, как об иноземном (и прекрасном со стороны) создании неприлично долго, но работа не ждет, а конкретно так стоит прямо перед его лицом.       – По конфеточке, дорогие? – он широко улыбается своему будущему отряду и ловит ответные яркие взгляды совсем юных лиц.       День заезда всегда тягучий и длинный, растянутый ничем более, кроме знакомств, встреч, распаковок чемоданов и битв за полки в шкафах девчачьих комнат. Телефоны у детей изымались только на следующий день смены, поэтому весь день в лагере царила вакханалия из музыкальных вкусов старших отрядов – колонки работали вовсю, вызывая у Тихона легкое предвкушение отлично проведенного времени, проживания десятков историй своих детей и их же разрешения, а самое главное – поедания селедки на ужин перед дискотекой, ведь все от этого лакомства вечно отказываются с железным аргументом: «а как мы целоваться будем?».       Большую часть дня он тратит на помощь подросткам, встречи со старичками лагеря (а таких было приличное количество), сборы отряда в столовую на обед, полдник и ужин. В перерывах между едой он следил за порядком в корпусе, наблюдая за тем, чтоб все разместились на положенные места, и всем хватило места для своих вещей.       В общем-то, день заезда – скука смертная. Но это был последний день, когда вожатые могли отдыхать за грядущие три недели.       И Тихон отдыхал.       Отдыхал, знакомя новеньких со старичками в отряде, устроив им типичную игру в снежный ком, где каждый повторяет все имена, предшествующие в круге. Вожатый рассказывает три заготовленных для любой смены факта о себе: инженер, 23 года, неудавшийся бременский музыкант. Затем предлагает им поиграть в ассоциации, но дети после плотного ужина требуют свежего воздуха и гитарных песен.       В августе вечерами в лагере всегда на ветках деревьев застревали ноты, а некоторые – слишком громкие и яркие – улетали прямо в открытое небо. Закатное солнце клонилось к горизонту, озаряя малиновым светом холст лагерного пейзажа. Над беседкой старших отрядов стояла большая кривая ель, прикрывающая мелкими иголочками солнечный свет, отчего рисунок на лице у Тиши был в мелкую полоску.       – Ну, что, молодежь, споем? – звук струн озаряет площадку вокруг них, почти весь отряд из пятнадцати человек довольно соглашается, – тогда выбирайте песню.       – А можно «Вахтерам», Тихон Игоревич? – девочка Злата с карими круглыми глазами, словно Бэмби, под небольшое неодобрение просит, пожалуй, самую ненавистную (и отчего-то все же любимую) песню Тихона.       – Классика, с нее и начнем!       С улыбкой и счастливыми глазами вожатый осматривает каждого подростка, что уже подхватили и начали подпевать строчки популярной песни. Откуда-то из ближайшего леса к ним подходит еще парочка ребят, и в одном из них он узнает парня из отряда Вани.       Когда песня заканчивается, вокруг становится, будто, еще больше детей – они явно были из старших, но вот вожатого нигде не было видно. Тихону даже на секунду стало грустно.       – Я смотрю, у нас хор пополнился.       – Тихон Игоревич, а мы из одиннадцатого.       – А где же ваш вожатый, чего одни?       – А нас отпустили, честно, – несколько подростков смеются, подхватывая темноволосую девочку, что явно станет той еще занозой в заднице Вани. По-крайней мере, второй по величине после Тихона, так он решает сам.       – Цыц, вранье не разрешено под куполом этого святого места, – Жизневский показывает на крышу над беседкой и обводит взглядом толпу, натыкаясь взглядом на тонкую фигуру в метрах трех от них.       Ваня стоит у дерева, подперев его плечом с накинутой уже поверх футболки плотной зеленой толстовкой с капюшоном. На лице – ни малейшего намека на улыбку, руки сложены на груди, словно он злой нянь, пришедший ругать непослушных деток.       Тихон проигрывает войну своим же губам, предательски изгибающимся в ухмылке. Ваня почти не реагирует, только ведя плечом и перекладывая руки в карманы спортивных штанов.       – А давайте Коржа споем?       – Да-да! Горы по колено!       – Не-е-ет, какие горы, давайте повеселее что.       – Тает дым давайте.       Разговоры подростков вожатый улавливал, но не прислушивался, перебирая тихонько струны и маневрируя в своих мыслях почти с максимальной ловкостью, но, то и дело, напарывался на пронзительный взгляд Янковского, и тогда корабль тихоновских мыслей врезался в камни, постепенно разрушающие корму.       – Тихон Игоревич, давайте Коржа, Тает дым.       Кудрявый лишь улыбается на просьбу, начиная играть и петь знакомые уже до нелепого строчки – разбуди его в любую из ночей его жизни, и все эти песни Тихон зачитает наизусть.       Чарующая, почти осязаемая свежесть леса вперемешку с тихими голосами окунала с головой в эту атмосферу легкости, летнего одуванчикового счастья – ненароком сдуешь, и все закончится. Духота дня сошла почти на нет, оставляя после себя еще прогретый воздух, в котором не мерзнут пальцы и нос, но уже бегут мурашки по спине от легкого ветра.       Ваня стоял там же, не шевелясь и смотря на это представление в беседке так, будто бы и нет в этом ничего интересного. Глаза приковал к своим детям, переключаясь на Тишу, но почему-то смущался, когда обнаруживал ответный взгляд.       У Жизневского разрослось внутри груди странное чувство сладостной тревоги – предчувствия, а он, не обессудьте, мощный интуит, который наперед знает исходы всего, опираясь на собственные ощущения. Его тактильный (вечный) голод смешивался с зарождающейся тягой к практически незнакомому парню, отчего становилось как-то липко и неприятно на душе.       В режиме автопилота Тихон поет песню, а в голове вспоминает хоть один случай, когда происходило то же самое. Ищет, ищет, но в голове только строки Коржа и глаза ванькины напротив. Объяснение находится легко – Тиша же по натуре игрок, а ему победить надо. А то, видишь ли, Ваню расхваливают все, кому не лень, нужно ведь узнать, что там внутри у этого ежа.       Глаза сами собой следят за удаляющейся фигурой вожатого. Тихон сдерживается и засиживается с отрядами до десяти вечера, когда уже можно заметить эти неловкие взгляды, странные телодвижения и слишком громкие способы привлечения внимания. Он и сам через все это прошел, испытывая почти щемящую нежность вперемешку с ностальгией в сердце, глядя на подростков.       – Одиннадцатый, быстро в корпус. У вас время до половины десятого было.       – Иван Филипыч, извиняюсь, я задержал.       Ваня сжимает губы в тонкую полоску, чуть склоняя голову набок, точно ведя какой-то немой разговор с Тихоном. В ответ парень только глупо улыбается и виновато жмет плечами.       – В корпус, деточки, вам тоже пора. Десять минут на вечерние умывания-намывания, приду проверять!       – Вас это тоже касается, – Янковский бросает вдогонку своему отряду, который послушно удаляется вместе с десятым. Двое пацанов из отряда Вани опасливо оглядываются, и Тиша, и Ваня в эту же секунду понимают, в чем дело и провожают их взглядами до самой двери.       – И вот как я могу закрывать глаза на их курение, сам же таким же шкетом был и сбегал курить, – Ваня вздыхает и садится на лавочку в беседке в полуметре от Тиши.       Солнце уже давно село, оставив после себя шлейф звезд и лунного света, а еще фонарный желтый цвет опускал мягкие тени, что уже танцевали в темноте, живя свою особенную и короткую жизнь. Тихон наблюдал за этой тенью от ветки ели на лице Вани, думая совершенно ни о чем.       – А чего не подошел к нам?       – А я не фанат попсы.       – Мы это исправим. Ты в лагере-то работал раньше?       – Нет, меня сюда в ссылку отправили, – Янковский поднимает взгляд на Тихона и тянет уголки губ вверх, словно за ниточки, – комиссию чтоб исправить.       – А я всю жизнь тут отдыхал. Все никак не заебет меня это местечко.       Они ловят легкий смех друг друга, словно по ветру, такому прохладному и ласкающему.       – Не представляю, я бы не выдержал.       – Это тебе кажется так. А когда на них посмотришь – все сразу на свои места становится. Я вот себя в них, конечно, вижу. Надежд-то было полные штаны.       – Пока что ничего не встало. Я хоть и учусь в педе, но это не моя инициатива была.       – Пока не встало, потому что мы еще поближе не познакомились, Ванечка, – Тихон смеется громко сам же со своей глупой шутки, заражая соседа по лавочке смехом.       – Надо в корпуса идти, Иван Филипыч. Очень мне не хочется, но нужно.       – Да, надо бы.              Жизневский встает со своей гитарой и глупо стоит напротив Вани, который так же глупо встает напротив, и на долю секунды оба мешкаются и с нелепыми смешками расходятся в разные стороны.       Ванин голос снова приносит ветер, когда тот стоит на крыльце соседнего корпуса.       – Зажигалка есть у тебя?       Тихон на автомате отвечает утвердительно, и Ваня пальцами своих губ касается, словно сигарету невидимую курит.       – Через час.       Когда старшие (неугомонные от слова совсем) отряды укладываются и перестают даже хихикать, Тихон пробирается на улицу из корпуса, где на ступеньках его корпуса застает Ваню. Он трет себя по коленкам и широко зевает, даже не замечая второго вожатого.       – Пойдем, Иван Филипыч.       – Блять! Че делаешь-то?       – Тише, че орешь, эти чертята проснутся, и сам следить будешь, я еще поспать хотел сегодня.       Голос у Тихона до смешного угрожающий, так он еще и пальцем тычет, отчего хмурый Ваня начинает улыбаться и этим вызывает ответную улыбку.              Они шагают в тишине до места, где можно покурить абсолютно спокойно и без лишних глаз. Они проходят всю аллею от корпусов и сворачивают прямо в лес на протоптанную дорожку за стадионом. Это местечко Жизневский нашел еще во времена отдыха в лагере – за кустами липы и двумя маленькими голубыми елками была прекрасно спрятанная полянка. Он сюда положил бревно со своими отрядными самыми верными друзьями, и это было их небольшим фортом.       – Всю жизнь здесь курил.       Над ними висели ветви сосен совсем пушистых, а под ногами – сосновые шишки, правда, пустые, что Ваню очень расстроило. Бревно лежало прямо за елками, а вид открывался на озерцо, да так, что с этого ракурса в темноте не было видно его окончания.       – Красиво.       Тихон без слов достает свою пачку и протягивает вторую сигарету Ване, а тот так же безмолвно соглашается, подкуриваясь с чужих рук. С первым выдохом сам Тиша ощущает облегчение – практически целый день без сигарет проводить было тяжело после привычного ритма жизни, когда половина пачки улетала за день.       – Блять, как жить-то здесь. Я, считай, с тринадцати курю.       – Добро пожаловать в клуб воздержания.       – Воздержание – вредно, да и это не в моем стиле.              Ваня выглядит уморительно с самой нелепой ухмылкой на половину лица и поднятой бровью – у него легкая смешинка в глазах, и Тихон успевает запечатлеть этот момент в сетчатке, словно фиксируя на фотопленку. Они смеются, и вокруг будто бы плетут кокон из комфорта и необъяснимого уюта. Тихону так спокойно с кем-то давно не было, и если бы он верил в родственные души, Ваня стал бы поводом задуматься.       А, может быть, Тихон просто вымотался за день и ему срочно нужен сон.       В спокойной тишине они докуривают сигареты и вылезают из укрытия. Дорога до корпусов занимает всего пару минут, в которые они делят разговор о распорядке завтрашнего дня, о нелепых красных галстуках для юниоров, о невкусной овсянке и божественной творожной запеканке.       – Спокойной ночи.       – И тебе, Тихон Игоревич, – Янковский кидает улыбку в узком коридоре и задерживает взгляд совсем на секунду, оборачиваясь на все еще стоящего у своей комнаты вожатого.       Ваня все еще колючий еж, но уже хотя бы фыркает. Тиша определенно наметил прогресс.