сборник драбблов

У Каори узкие и сухие руки. Сильные – она ладонью открытой давит на грудь Сугуру, на лопатки укладывая. Улыбается томительно нежно, после пальцами заскальзывая себе за спину – лямки лифчика спадают с ее плечей. - Нравлюсь? – спрашивает негромко. - Еще как, - легко соглашается Сугуру, - Ты очень красива. Слова – совсем пустые, истертые и выцветшие. Не вмещают и доли восхищения – Сугуру с нажимом оглаживает ее бедра обеими ладонями. Горячие и мягкие, неровные – он вдохновлённо пальцами пересчитывает полосы растяжек. Жесткие и впалые, шершаво щекочущие подушечки пальцев, они молниями расчерчивают ее нежную, персиковую кожу бедер и живота. Это несовершенство дурманит, в голову бьет жаром. Желанием. - Мне нравится, что ты настоящая, - с улыбкой говорит Сугуру, оглаживая ее острые тазовые кости, повторяя очертания шрамов, - Знаешь, кто ты, и знаешь, чего хочешь. Не стесняешься себя и своих желаний. Ты красива, Каори, - повторяет снова, - Красива в этом. - Я знаю, - она ведет плечом, принимая все это как должное, - Но мне приятно, что ты тоже это видишь. - Надо быть слепым, чтобы не видеть. Каори не отвечает ничего, только в усмешке тянет уголок губ – и ладонью глаза его накрывает. Сухо касается губами лба – Сугуру представляет вдруг остро, как она горбится и крылья лопаток тянут кожу так, будто вот-вот прорвутся сквозь нее, и обрастут перьями, как у того проклятия, которое он вчера… Во рту становится кисло. Тошно и гадко. - Эй, - тихо говорит Каори, чутко улавливая его настроение, - Здесь только я. Так сильно боишься темноты? – последнее – с едва скрываемой иронией. - Не боюсь. - Лжешь. Не мне даже – себе. - Правда не боюсь. Ты ошибаешься. Убери руку, я хочу тебя видеть. - Не уберу, - она склоняется еще ниже, и прядь волос щекотно касается щеки, - Ты боишься. - Нет. - Не самой темноты. Боишься того, что может быть в ней скрыто. - Хватит, - Сугуру перехватывает ее тонкое запястье, отводит ладонь от лица, - Как я могу бояться, я же… Запинается, не договаривая – незачем ей знать о шаманах, о магии, о проклятиях. В ее жизни полно забот и без этого – ему совсем не хочется, чтобы она оглядывалась тревожно, пытаясь в тенях увидеть то, что человек увидеть не может. Зачем знать ей, что такие как она – просто жратва для проклятий? В конце концов, у нее есть сын. Как Каори спать-то сможет, зная, что в любой момент его сожрать может мелкое и мерзкое проклятие, и она его не увидит даже? - Я слишком взрослый, для того чтобы бояться такого. Я и сам знаю, что в темноте никого нет, - заканчивает после паузы. - Знать и чувствовать – разные вещи, - Каори пожимает обнаженными плечами, - Ты никогда не чувствуешь себя в безопасности, верно? Несмотря на то, что ты действительно силен и можешь справиться чем угодно. Есть что-то, что съедает тебя. Изнутри. Она говорит это так спокойно и знающе, смотрит тепло – и почему-то от ее взгляда идут мурашки по спине. Это все так нелепо. Разве может быть-то более жалкое, чем заниматься рефлексией, когда у тебя на бедрах сидит раздетая и желанная женщина? Почему она так точно подбирает слова? - Я не хочу говорить об этом. - Почему? - Потому что я не увижу тебя еще пару недель. Я не хочу тратить время на какие-то свои страхи, вместо того, чтобы заняться с тобой любовью. Каори снова тонко усмехается. Выпрямляется, прогибаясь в пояснице. - Мы можем совместить. - А стоит ли? - Все в этой жизни чего-то стоит, - она ладонь ведет по его животу, пальцами запинается о пояс штанов, тянет вниз вместе с бельем, - Я хочу тебя всего, Сугуру. В том числе и то, что у тебя здесь, - второй рукой она касается его лба, там же, где до этого поцеловала, там же, где у нее самой длинный белесый шрам. Почему-то от этого во рту становится сухо – Сугуру сглатывает шумно и кивает, снова оглаживает ее покатые бедра, тянет вниз мягко. К себе. На себя. Каори улыбается так, будто знает что-то совсем далекое, непостижимое – помогает себе руками, не размениваясь на то, чтобы раздеться до конца, так и не снимает трусики, просто отодвигает их – и ахает тихо, насаживаясь. Сугуру и сам губу закусывает – горячо, мокро, тесно, солью по нервам. Бедра ее стискивает, прижимая к себе. Дышит – глубоко и часто. Пахнет чем-то зеленым и душистым, названия чего Сугуру никак не может вспомнить, горькой травой и еще чем-то тонким, неуловимым, будоражащим. Каори опирается раскрытой ладонью ему на грудь, горбится и прикрывает глаза, неторопливо движет бедрами. - Хорошо? – спрашивает хрипло. Без насмешки или чего-то подобного – Каори и вправду очень внимательная. Будто с ней вообще может быть “нехорошо”. - Да. - Отлично, - ее ладонь снова накрывает глаза и от кожи душно тянет зелеными травами. – Верь мне, Сугуру. Просто верь. В этом и правда есть. Что-то острое и тянущее, глубокое, как океан – в котором легко можно захлебнуться. Он старается, правда старается – мнет ее бедра и бока, стараясь сосредоточиться на жаре ее кожи и лона, заскальзывает пальцами меж нежных складок, массируя клитор, слушает ее сбивчивое дыхание и телесные судороги. Вздрагивает сам, когда ногти второй руки проходятся по груди. Слишком беззащитно раскрытой, слишком, слишком, чересчур. - Успокойся, - все тем же хриплым, полным удовольствия голосом говорит, - Это просто я. Здесь нет никого, кроме нас. Движения – длинные, тягучие, личные. Глубокие – Каори испивает каждое до дна, несдержанно стонет, царапает его плечи и грудь. Прижимается вдруг всем телом, ее соски остро проезжаются по груди, а дыхание обжигает шею. Ее плечи отдают солью на вкус, Сугуру целует их – едва касаясь губами, чтобы не оставить следов. - Видишь? – сбитым и жарким шепотом на ухо. - Не вижу. Ты мне глаза закрыла. - Именно. Ты не видишь ничего, кроме темноты. В ней больше ничего нет. Только мы. Каори мочку зубами прихватывает, кусает поверх железного плага, тянет. Выдыхает хрипло, выгибается в пояснице – она так удобно ложится под ладонь, бусины позвонков ходят под пальцами. Сугуру не нужно видеть ее, чтобы знать тело – живое, зрелое, жадное до каждого прикосновения. Чувственное и чуткое – на каждое касание она отвечает, коленями бока жмет, ахает и часто дышит в ухо, бессильно прижимая ладонь к его лицу. - Закрой глаза, - Каори не просит – требует. И, не дожидаясь ответа, пальцами зарывается в волосы, оттягивая их, без слов говорит о своем удовольствии, о наслаждении, переливающемся через край. Сугуру слушает ее, жмурится послушно, сосредотачивая на ощущениях – ярких и острых, как осколки режущих, забывается в ее стонах и движениях, жаре лона и цепких пальцах. Его не хватает надолго – и последнее, что Сугуру чувствует, это жесткий язык, мокро лижущий щеку, и одуряющий, невозможный запах трав. И – почему-то - ему кажется, что дышат ему в плечо.