сборник драбблов

- Сейчас три часа ночи, Махито. Это не может подождать до завтра? - Не подождет, пойдем-пойдем, все проспишь, - за руку тянет требовательно, улыбается хитро и с озорством. С предвкушением и восторгом, затаенным на дне глаз – будто у ребенка, который нашел сокровище. Сокровище такое на деле всегда сточенные морем стекляшки, камень странной формы, причудливая деталь механизма или яркое птичье перо. Пестрая чепуха, завораживающая детей, которые еще не знают мира – только познают через такие мелочи. Учатся. Каждый из них учился на таком. Махито – не исключение. Только никому больше, кроме него, не хватало наглости будить Кэнджаку глубокой ночью. - Что стряслось? – руку вырывает из хватки, встает все же с распотрошенной постели. Сонливость отступает почти сразу же – сказывается давняя привычка пренебрегать телесными нуждами. Привычка всегда быть наготове. Настороже. - Три часа ночи стряслись, - с легкой издевкой отвечает Махито, - Сюрприз. - Я не люблю сюрпризы. - Не люби. Но этот принять придется. Кэнджаку смотрит на него прямо и пристально – тяжело. Давяще. На Махито, к несчастью, это не работает – только шире улыбается и подает сложенные стопкой джинсы и старую гавайскую рубашку, и где только достал? Кэнджаку казалось, он выкинул все давно. Мусор Гэто его не интересовал. - Придется, - повторяет задумчиво, принимая одежду из его рук, - Ты потрясающе самонадеян. - Какой есть. И тебе нравлюсь. - Говорю же – самонадеян. Махито фыркает смешливо, за спину заходит, помогает собрать волосы – пальцами сухими перебирает аккуратно пряди, перехватывает и подвязывает, пока Кэнджаку с пуговицами возится – мелкая моторика для него всегда была сложностью. Не из тех, что ставят в тупик, но мелкой и досадной неприятностью. Он предпочитает кимоно не только из-за ностальгии и привычки – а из-за удобства. Перепоясаться всегда проще и быстрее, чем возиться с молниями и застежками. Махито, кажется, забавляется этим, раз за разом подсовывая ему мелкие вещи, следит жадно за тем, как Кэнджаку возится с ними. Руки – послушные, но тяжелые и сложные, Кэнджаку точно крестом марионеточным движет. Он давно привык к этому. Соотносить силу и движение, искать баланс – так, чтобы стакан в собственных пальцах не разлетелся вдруг в стеклянное крошево – и это стало таким же естественным, как дыхание. И все же – совсем мелкие движения раздражают. - Собрался? – Махито в ухо мурчит, заканчивая собирать его волосы в пучок. Пальцами касается висков невесомо, вдоль разреза ведет, запинаясь чуть о ровные стежки. - Веди, - Кэнджаку отступает на шаг, легко подавляя желание встряхнуться – слишком личное прикосновение. Неприязненное. Но стоит показать это – и Махито будет повторять его раз за разом, настойчиво и навязчиво. Раздражающе. Махито перетекает – иначе не сказать – под рукой, за запястье снова ловит. Тянет за собой. - Нам недалеко, но надо поторопиться, иначе не успеем. - Спрашивать куда – бессмысленно, как я понимаю? - Правильно понимаешь, - Махито оборачивается на мгновение, улыбается чисто и светло, - Что, боишься, что заведу в темный угол и там съем? - Кто еще кого съест. - Конечно я тебя. Я же злое и страшное проклятие. - Самонадеянное скорее, как я уже сказал, - Кэнджаку плечом ведет, прикрывает за собой входную дверь, щелкает по носу мелкое ручное проклятье у звонка – сторожи, мол, – Будешь думать, что все в этом мире тебе по зубам – быстро добычей станешь. - На всякую рыбу есть рыба побольше, да-да, знаю. - Тогда зачем лезешь в пасть? - Природа у меня такая – лезть всюду, где только можно. К тебе вот лезу. - И зачем? - Это весело. Ты забавный, Гэто. Отталкиваешь зачем-то, говоришь о том, что тебе не интересно ничего, кроме твоих целей – и где ты сейчас? Идешь со мной непонятно куда и непонятно зачем. Весело. Интересно смотреть, где заканчиваются твои слова. Кэнджаку слушает его с улыбкой – думает о том, что может стоит оторвать ему его милую, но такую пустую голову. Ровно по шву. Жаль, что это совсем не помешает ему дальше трепать своим поганым языком. - Мне даже интересно, когда ты уже договоришься. - Мне тоже, - оборачивается снова, щуря хитро разномастные глаза, спиной идет вперед, совсем не боясь споткнуться о бордюр и упасть, - Когда ты уже выйдешь из себя, м? - У тебя не получится. - Спорим? - Бесполезная трата времени. Я не заинтересован. - Я бы хотел с тобой сразиться однажды, знаешь, - Махито говорит это с совсем мечтательной улыбкой, - Посмотреть, что ты можешь. Что могу я сам. - Для этого не обязательно выводить меня из себя. Можешь просто попросить о спарринге. - Так не интересно, - фыркает обиженно как-то, - Спарринг – это игра в поддавки. “В которой тебя раздавят”. Вслух же говорит совсем иное: - Долго еще? - Пришли. Это место не похоже на то, куда можно “прийти”. Грязный переулок – исчерченные граффити стены, тусклый фонарь, чахлое деревце с запутавшимся в ветвях кислотно-оранжевым пакетом, лужи, смятые банки и окурки. Махито здесь смотрится удивительно органично, будто это часть его еще не рожденной территории. Будто часть его самого. Он опускает наконец запястье Кэнджаку, и с хитрой улыбкой открывает канализационный люк – в воздух поднимается клуб влажного пара, пахнущий почему-то высохшими водорослями и чем-то металлическим. - Осталось совсем немного, - в голосе – предвкушение ребенка, рвущего пеструю бумагу на подарке. Кэнджаку лениво заглядывает внутрь – темнота на дне густая, точно смола. Липкая даже на вид. - Мне нужен свет. - Будет, - Махито кивает торопливо, легко ускользает в люк – слышно шлепок босыми ступнями о что-то мокрое. Кэнджаку кривит рот брезгливо – из всех возможных мест ему пришлась по душе именно канализация. Впрочем, где еще рождаться проклятиям, как не в человеческих нечистотах? Но – удручало все же, что Махито выбрал это самостоятельно. Не родится – жить. По вбитым в бетон скобам ползет луч света – Махито широко улыбается внизу, рукой машет. Фонарь в руке размером с его голову, не меньше. - В метро спер, - говорит с гордостью какой-то, - Видишь, вот тут на ручке логотип? - Очаровательно, - устало отвечает Кэнджаку, спустившись вниз, - Свети под ноги, а не на стены. Махито кивает и послушно светит под ноги – снова за запястье назойливо хватает, ведет за собой. - Веришь кстати, что в канализации живут крокодилы? - Нет. - Почему? - Им нечем здесь питаться. Не думаю, что мертвецов в канализации прячут настолько часто и по чистой случайности в ареале обитания крокодила. - Опять рационализируешь, - Махито фыркает смешливо, провожает лучом света испуганную крысу, - Разве так интересно? - Так спокойно. Нет лишних поводов для беспокойства, - Кэнджаку ведет плечом равнодушно. Косится на черную гладь воды в стоке, бликующую от фонаря – неподвижную, мертвую. Внутри точно кто-то есть – и это явно не крокодил. Скорее – очередное вдохновленное творение Махито. Стерегущее его территорию. Ждущее. - Создал что-то и хочешь мне показать? – спрашивает наугад. - Нет, нашел. - Вот как. - Ага. Смотри! Махито щелкает фонарем – и все вокруг погружается в густую, липкую темноту. Стены смыкаются будто, давят, точно узкие стенки гроба. Не остается ничего крове душного, спертого воздуха, гнилостного запаха воды и горячей ладони Махито на запястье. Это почти как ослепление – в одной из жизней Кэнджаку уже терял глаза. Отвратительное ощущение. Но сейчас – другое. Он замечает вдали слабый, голубоватый огонек, дрожащий и трепещущий. Моргает настороженно – тусклое гало выглядит точно как… - Похоже на огонек удильщика, - Махито говорит негромко, и его улыбку можно услышать. Отпускает – на секунду клаустрофобия становится настоящей проблемой, прежде чем Кэнджаку привычно давит ее. - Лезешь в пасть очередной большой рыбе? - Мне хватает и тебя. Кэнджаку усмехается тонко – не удостаивает ответом. Щурится слепо, пытаясь разглядеть что-то в далеком свету – огоньков становится больше, один вспыхивает вслед за другим, беспорядочно, хаотично. Не как глаза ждущего зверя – как звезды на небе. Махито подхватывает один из огоньков, садит на руку – это оказывается огромный сверчок с тускло фосфоресцирующим голубым брюшком. Суставчатые лапки скользят по его коже, цепляются – насекомое стрекочет тихо, и… О. - Это проклятия. - Проклятие, - правит Махито. Улыбается – в голубом свете эта улыбка кажется приклеенной будто, бумажной, - Одно большое проклятие, разделенное на сотни других. Кэнджаку вскидывает бровь, смотрит заинтересованно на копошащееся на его руке насекомое – жирное брюшко, крупные человеческие глаза, жвала, крючки на лапках. Крылья – бледные и прозрачные. - Сотни, говоришь, - задумчиво косится на мерцающие загадочно огни в туннели глубже – глаза все же привыкают к темноте, он различает отдельные вещи. - Ага. Это так красиво. Похоже на тебя. - На меня? - Ты тоже как удильщик, - Махито говорит негромко, возится с решеткой, ведущий в боковой туннель – лязгает замок под его чуткими пальцами. Кэнджаку голову на бок склоняет, смотрит внимательно. Цепко. Догадался? - Объяснишь? - У тебя такая же душа. Голубая, холодная, равнодушная. Как огонек удильщика. Очень яркая и слепит в темноте. Решетка отходит с лязганием, и Махито ведет по ступеням дальше – фонарь кидает куда-то меж труб, а светлячок ползет по его плечу, за волосы цепляется. - Но это ложь, - продолжает Махито так же спокойно, не чуя будто напряжения, в воздухе повисшего – или, напротив. Чувствуя его слишком хорошо, - Это не твоя душа, а приманка. Ты что-то прячешь внутри, но я не могу разглядеть из-за света. Он оборачивается – голубой свет выхватывает абрис его лица, неожиданно чужой сейчас. Незнакомый будто. - Ты хорошо прячешь свои зубы, Гэто. Ты действительно удильщик. - И ты все равно лезешь мне в пасть, - спокойно говорит Кэнджаку. - Да. Мне интересно, насколько у тебя длинные зубы и крепкий ли желудок, чтобы меня переварить. - Я приятно поражен твоей проницательностью, Махито. “И слепотой”. Каково это – видеть все, и не видеть ничего одновременно? Верить, зная, что будешь преданным? - Неужели я получил от тебя комплимент, - Махито смеется чисто и легко, разом разрубая узел напряжения – будто и не было ничего совсем, будто они только что в очередной раз сыграли в монополию или прокатились на американских горках. - Заслужил. Разговор заканчивается за очередной дверью – Махито открывает ее, и голубое зарево слепит глаза. Их и правда сотни, если не тысячи – Кэнджаку выходит на шаткий переходной мостик над коллектором, замирает – внизу мерцают сотни голубых созвездий, ярких, раскроенных летящими кометами, пульсирующих, дышащих, живых. - Я знал, что тебе понравится, - Махито на плечо голову кладет, руку вытягивает над пропастью – сверчок срывается с нее, и исчезает. Тонет в гудящем голубом море. – Как ты там говорил? Дрожат на ветру росинки на листьях мисканта? - Миг – и их нет, - заканчивает Кэнджаку, и пальцы в его сухие волосы запускает, так и не проговорив оставшиеся слова.