Что насчет... Грейнджер?

Ilya Beshevli — Beautiful Image       

«Дорогой сын!

      Отвечая на твое письмо, спешу сообщить, что чувствую себя уже гораздо лучше. Здесь, в Америке, колдомедицина и вправду вышла на новый уровень, как ты и говорил. Я гуляю по пляжу, дышу солнцем и без всяких зелий чувствую себя все лучше с каждым днем.       Просто рай на земле, иначе и не скажешь. Продать бы нашу резиденцию на Ла-Манше прямо сейчас и купить бы здесь дом. Подумаем на этот счет?       Вчера даже позволили выпить бокал белого вина за ужином. Врач сказал, что мне будет на пользу. Собственно, как и общение с близкими.       Знаешь, Астория прекрасная девушка, все же. Пишет мне чаще, чем ты, но я не злюсь. Знаю ведь, что сейчас на тебя свалилось множество неотложных дел, что раньше лежали на наших с отцом плечах.       Скучаю по дому. Как там мой сад? Уже весна. Розы нуждаются в подкормке, а беседку у ивы мне хотелось бы немного изменить, добавить света, чтобы я могла там пить чай летними вечерами. Помнишь, как раньше…       Курс лечения уже почти окончен, и я жду не дождусь, когда снова буду завтракать с тобой, Драко, и когда смогу навестить твоего отца. Ты ведь был у него? Как его дела?       Как он чувствует себя? Пусть готовится вернуться в Мэнор. Когда я вернусь, все будет иначе.       Одевайся теплее. Весеннее солнце всегда обманчиво.       

Твоя любящая мать Нарцисса Малфой»

      — Да, возможная простуда — это все, что может беспокоить меня сейчас, матушка, — вслух тихо произнес Драко, закатил глаза и отложил в сторону письмо вместе с конвертом, сделав это осторожно, практически нежно, вне зависимости от того, насколько был раздражен.       Горячий душ не помог избавиться от бурлящего все эти три дня в крови напряжения, как и семичасовой сон. Оно лишь усилилось, стоило домовому эльфу просунуть конверт под дверь в комнату хозяина.       Письма из Америки доставлялись особой почтовой службой, а уже из пунктов выдачи забирались птицами или домовиками. С отправкой дела обстояли точно так же. Иногда обмен письмами не занимал и трех дней, а порой ответа от собеседника приходилось ждать даже неделю, но Малфоя это вовсе не разочаровывало, ведь так у него всегда оставалось больше времени на то, чтобы выдумать для Нарциссы как можно более успокаивающие слова, а также на затяжную доставку вполне можно было списать запоздалый ответ.       На «вынужденном» лечении миссис Малфой находилась с сентября. Все эти частые поездки в Азкабан с целью выбить хоть минуту встречи с Люциусом, адвокаты, что практически поселились в их доме, статьи в газетах, угрозы ополоумевших волшебников, потерявших на войне близких и решивших с чего-то, что все они были убиты именно руками этой семьи — все это здорово подкосило душевное и физическое состояние Нарциссы. Драко помнил этот день.       Ночью на шестнадцатое сентября он вошел в дом, вернувшись с внеочередного сабантуя у Забини и уж точно не ожидал увидеть мать в столовой. Она вместе с каким-то из эльфов месила тесто, ругая его за то, что он рвался помочь, умоляя хозяйку прекратить, иначе «мистер Малфой будет зол». Нарцисса никогда не сидела без дела, но чаще всего ее досуг ограничивался небольшой цветочной лавкой в Косом переулке, которой она лишь управляла, вышивкой и чтением книг в саду, которым так же занималась непосредственно она. Лишь изредка мать поливала цветы сама, утверждая, что им необходимы любовь и забота, как и людям, а еще всегда исключительно сама делала чай Драко и своему супругу, если те были больны или слишком измотаны. Да, организовывала приемы. Да, иногда помогала в делах отцу, убалтывая жен его компаньонов и помогая ему тем самым добиться их доверия. Но чтобы хлопотать заместо домовиков…       Пребывая в недоумении, Малфой нахмурился и спросил у матери, что она вообще делает. Эльф, воспользовавшись возможностью, покинул столовую, лепеча что-то о внезапном деле и в комнате повисло молчание. Он долго смотрел в ее голубые глаза, что всегда излучали магический свет и только в ту минуту осознал, насколько они были потухшими. Кожа ее, что всегда была бледной, сейчас казалась болезненной, а тоска тенью разлилась под нижними веками. Она больше не была утонченной леди с жемчужной ниткой на шее и сияющими локонами, уложенными в прическу. Женщина в замызганном фартуке, по локоть в муке улыбалась ему так, словно готова была объявить о том, что умирает. И она наверняка умирала, просто сама еще не знала об этом.       «Я так устала», — с несвойственной этой фразе улыбкой произнесла Нарцисса, и Драко понял ее без лишних слов.       Уже следующим утром ее вещи были собраны, а в Калифорнии, в лучшем из санаториев, ожидал номер с отдельным выходом на пляж, расслабляющие массажи и вечера музыки. Владельцем был его друг или один из бывших мужей миссис Забини, потому добиться столь скорого размещения не составило труда.       Малфой убедил мать в том, что пребывание в этом месте нужно ей в лечебных целях. Эти слова поддержали и местные врачи. Взамен на это, Драко пообещал, что продолжит судебные тяжбы с Магическим сообществом по поводу оправдания Люциуса, но… Прошло уже полгода.       Он даже не пытался, пусть и писал матери о своих стараниях. Малфой был у отца всего раз, перед Рождеством, но тот своей холодностью и надменностью, что лилась через край даже с учетом его плачевного положения, дал понять сыну, что его старания были бы напрасны. Министерство предлагало ему раскаяние и Обливиейт в обмен на свободу, но Люциус отказался.       Откуда в нем вообще эта гордость?       «Когда стелился под Темным Лордом о самоуважении позабыл, а тут…»       Драко с отвращением поморщился от собственных мыслей, невольно возрождая в памяти каждый раз, когда Люциус, руководствуясь непонятно чем, втаптывал в грязь старания Нарциссы. Она так заботилась о нем, а он не заслуживал даже грамма ее любви. Ближе к лету мама и вправду должна была вернуться, чтобы с новыми силами приступить к освобождению отца, и как бы Малфой его не презирал, он был готов действительно помочь ему, лишь бы она была счастлива и довольна. Ради этого стоило даже согласиться на помолвку с Асторией, будь она неладна. И женитьба, и сама Гринграсс. Финансовые дела начали идти в гору. Драко, руководствуясь новой политикой ведения переговоров, сумел почти восстановить за эти три года то, что так упорно разваливал отец последние пять.       Это было бы не так просто, если бы Малфой работал честно, не умел льстить и прогибаться. Каждый раз, когда Драко улыбался сквозь зубы подонкам, был вынужден хитрить или делал комплименты дамам, что мерзко скалились в ответ, он представлял в своей голове, как уже через несколько месяцев они сами будут скулить под его дверью и лишь так становилось легче.       В общем, ему точно было чем хвалиться перед матушкой, если не учитывать небольшого презента в виде… грязнокровки, удобно расположившейся в подземельях.       Ее наличие Нарцисса не то чтобы не одобрила, она явно была бы в диком ужасе, узнав о пленнице, потому вопрос с ней нужно было решать в кратчайшие сроки.       «Ну, не прям уж «в кратчайшие… У меня есть, по меньшей мере, месяца два»       Хмыкнув самому себе, парень распахнул шкаф, вынимая первый попавшийся костюм. Сегодня был вторник, знаменовавший утренние переговоры с каким-то производителем метел из Франции, решившим, что семья Малфоев готова стать их главным инвестором, а также три дня, как он не спускался к Грейнджер.       В субботу парень так и не решился навестить пленницу. В воскресенье отлучился по «важным» делам. Понедельник и вовсе день тяжелый.       Олли обмолвился о гриффиндорке пару раз, спросив, можно ли накормить ее чем-то, кроме хлеба, за что получил самый грозный из взглядов, на которые хозяин был способен. «Водная» диета должна была выбить спесь из грязнокровки.       Или хотя бы ее часть.       «Вечером»— пообещал себе Драко, стоя у зеркала и поправляя ворот черной водолазки. Возможно, даже этим вечером.       Он знал почему избегал ее. Конечно, ведь, как оказалось, после нескольких часов сна, парень вообще не имел понятия, что делать с выигрышем, как отыграться на ней, не оказавшись за одной стенкой с отцом. Честное слово, даже подумывал просто выкинуть ее за дверь. Но не мог. Просто не мог отпустить ее.       От мысли о Гермионе в жилах Малфоя стыла кровь и просто так расстаться с этим ощущением было невозможно. Если для того, чтобы навсегда забыть это чувство ему придется причинить ей боль, то он сделает это, не задумавшись даже на миг.       Лениво пригладив волосы, что уже без особых стараний по привычке ложились так, как нужно, Драко кивнул своему отражению для пущей уверенности, а после спустился вниз. Бросив короткий взгляд на наручные часы, он тихо выругался. Сегодня опаздывать не стоит. Завтрак уже стоял на столе, а свежесваренный кофе был налит в утонченную белую чашку. Малфой сделал глоток и горячий напиток комом застыл в горле.       Она.       Он словно ощущал на языке ее поганый запах. Быть такого не может. Какого черта? Ведь прошлым утром он пил тот же самый кофе и забыл о Грейнджер, как о самом страшном сне. Какой-то еще знакомый аромат. Драко оглядел стол, как умалишённый, словно только что по его тарелке пробежал таракан и спрятался за сахарницей, но перед ним лежали самые обычные оладьи, стояла ваза с фруктами, фужер под воду, масло, хлеб. Взявшись за вилку, он разломил одну оладью и даже не обратил внимание на то, что на этот раз они были начинены джемом. Лишь начав разжевывать один кусочек, парень остановился.       Сраная малина.       Пережеванный кусок оладьи тут же оказался на тарелке, а отвращение на лице Драко не сулило эльфам ничего хорошего.       — Хозяин… — пискнул рядом стоящий домовик. Кажется, он собирался удивить Малфоя внезапной начинкой в оладьях и явно старался. Что же. Удивить-то получилось. Раздраженно, Драко разломил вторую и пронаблюдал за тем, как малиновый густой джем медленно вытекает изнутри, издавая этот мерзкий аромат и смешиваясь с запахом кофе.       — Накорми этим грязнокровку, — рыкнул блондин и едва сдержался, чтобы не плюнуть еще раз в тарелку, а после резко поднялся из-за стола и направился к выходу, подальше от этого запаха, от идиотов домовиков.       Подальше от Грейнджер.

***

The Neighbourhood — Afraid       Сто пятьдесят кругов — ровно столько насчитала Гермиона до того, как уснула в углу камеры, что явно была рассчитана не только на одного пленника, в слезах, в тот день, когда оказалась здесь впервые. В злосчастную субботу.       Можно сказать, что, пройдя их, девушка оказалась в каждой из стадий проживания горя, кроме одной — принятия.       Первые двадцать кругов были неосознанными. Она просто разгуливала по периметру помещения, отгоняя от себя тревожные мысли, собирая их в кучу и не позволяя истерике биться в груди. Нет, не время рыданиям. Следующие тридцать наполнились горечью обид. Сейчас ненависть к Рональду была настолько сильной, что будь в ее руках палочка, та искрилась бы, словно фейерверк от переизбытка эмоций ее владелицы. Частично понять Рона было можно. Он был болен. Очень серьёзно болен, и если бы в ту секунду Малфой предложил за ставку его родную мать или сестру, то велика вероятность, что кто-то из них сейчас так же разгуливал бы по камере в подземельях Малфой-Мэнора. Но он был предателем. Гнусным. Жестоким. И оправдать его, значит растоптать себя окончательно.       Разве еще есть, что топтать?       Пятьдесят.       Ровно столько кругов понадобилось для того, чтобы окончательно осознать одну простую истину: помощь не придет.       И не потому, что Рону будет стыдно признаться кому-либо в своей оплошности, позвав кого-то на подмогу. Все просто: любой рывок с его стороны к невыполнению условий равнялся смерти. Сказать кому-то о произошедшем, заведомо зная, что тот человек поспешит на помощь, приравнивалось к препятствованию исполнения договора. Оставалось верить, что Рональд это понимал. Ей не стоило взваливать на себя столько ответственности, но девушка упрямо продолжала делать это, решая выбраться самой, дабы не быть обязанной тому, кто сейчас был обязан всем ей.       Стены давили со всех сторон, как и осознание невыполнимости этой миссии. Она была безоружна и бессильна перед жестоким человеком с волшебной палочкой в руках, прекрасно владеющим заклинаниями. Малфой может и был идиотом по жизни, но при том явно обладал острым умом, был изобретателен и изворотлив, как и многие в его семье.       И он был точно озлоблен.       Бороться с ним почти бесполезно. Пятьдесят последних кругов. Их Грейнджер прошла, уже срываясь на рыдания. Эта камера возрождала в ней все воспоминания, связанные с войной, ковыряла глубокие раны в груди, что уже затянулись пленкой, будоражила вину и печали по тем, кого унесли события трехлетней давности, по жизни, которую не вернуть, и близким, что уже давно таковыми не казались. Сейчас ничего не могло пробудить в ней доблесть и силу Гриффиндора, ибо во все века эти качества скреплялись дружбой, поддержкой, принципами. Теперь все это оказалось безжалостно растоптано. И в этой новой жизни, где от Гермионы Грейнджер остались лишь упоминания в газете и восторженные взгляды детишек, спешащих к ней в Косом переулке за автографом, кроме этого не осталось больше ничего. Гермиона была никем. Пустым местом. Незаметной кляксой на большом полотне переплетенных жизней великого множества людей. Пылью на книгах в чертовой книжной лавке, что была детской мечтой Грейнджер, но не реализовала ее великий потенциал даже на йоту. Колдографией в ежегодной статье в «Ежедневном пророке», приуроченной к Дню победы и припиской внизу, в виде пары фраз из прошлогоднего интервью.       И личной вещью заклятого врага — теперь.       Она загоняла себя, делала шаги медленными и тяжелыми, а после быстрыми и нервными специально, чтобы устать, не позволяла себе присесть на протяжении пары изнурительных часов. И ей удалось.       Совершив два последних шага,храбрая гриффиндорка забилась в угол и прижала колени к груди, уперевшись о них любом.       Четыреста сорок девять.       Восемьсот семьдесят пять.       Тысяча двести тридцать один.       Она считала про себя, содрогаясь от рыданий, а после провалилась в тяжелый сон.       Сон длился около трех-четырех часов. Просыпаясь время от времени, Гермиона оценивала обстановку, делала пару ленивых глотков из стакана, что иногда появлялся на подоконнике. Первое время девушка отказывалась от воды, но уроком стал для нее случай, когда в момент особой жажды стакан пропал за секунду до того, как она до него дотянулась.       Слишком жестоко.       Но более унизительно выглядел хлеб на тарелке, что изредка приносил эльф. Он только ставил ее на пол и исчезал до того, как Грейнджер собиралась с духом, чтобы что-то спросить или сказать. К подачке девушка ни разу не прикоснулась за эти дни и гордость ее на этот раз была губительна.       Она провела все это время, слоняясь по периметру помещения, ни разу не присев в течении пары часов, считая секунды, чтобы снова устать, сесть и провалиться в сон. И это работало.       Самым мучительным было не знать, сколько времени прошло. По скудным подсчетам Гермионы, около трех дней, если судить по тому, сколько раз темнело за окном. Точнее, сколько раз ей удавалось не проспать этот момент. Дни, как один. Девушка даже не замечала, как проваливалась в сон, но зато прекрасно замечала, как плачевно холодный пол влиял на ее физическое здоровье. Казалось, будто она торчит тут целую вечность. Вокруг ни звука, ни души.       Что если Малфоя хватит сердечный приступ, и он умрет где-нибудь вдалеке от дома, а темницы проверят лишь спустя пару месяцев? Этот страх мучал все время, снился в кошмарах и был причиной слез, но все это не стоило того, чтобы она молила о пощаде и объедки со стола лишь подогревали ненависть, не позволяя сдаться.       В тот час, когда к вечеру четвёртого дня он все же решил спуститься, Гермиона не спала. Она лежала на холодном полу, подложив руку себе под голову и стеклянным взглядом гипнотизировала дверь, словно пытаясь прожечь в ней дыру. Холодно ей было с момента первого пробуждения, но вряд ли что-то могло ее согреть. Гермиона терла собственные плечи руками, растирала бедра и колени, но мерзла, как только засыпала вновь, переставая ходить туда-сюда. Сквозняк дул из-под двери и был виновником холода, ведь спала пленница прямо здесь — на земляном полу.       Наконец, послышались долгожданные шаги, но девушка не подорвалась с места, пусть и ощутила облегчение. Эльф любезно донес хозяину о том, что пленница отказалась и от благородства в виде ароматных остатков завтрака. Осознав, сколько дней Грейнджер находится в одиночестве камеры, Малфой решил сам спуститься, чтобы взглянуть на эту героиню. А может, решил переступить через свой страх взглянуть ей в глаза? Как смело для слизеринца.       Он даже приказал Олли принести ей ужин, пусть тот и остыл. Домовик появился сразу после того, как вошел хозяин. Парень забрал поднос из рук эльфа и, отмахнувшись, заставил вновь исчезнуть, и теперь они остались наедине. Малфой смотрел на Гермиону сверху вниз, одной рукой держа поднос.       Зеленый свитер, что бросился Драко в глаза еще в день их встречи, больше не казался таким насыщенным: тусклый и безжизненный, как и ее лицо. От вида пленницы воротило, и Малфой никак не мог понять, почему не испытывает удовольствия от унижения той, что люто ненавидел долгие годы.       — Время ужина, Грейнджер, — холодно произнес он и гадко усмехнулся, вздернув бровями.       В глазах девушки Малфой сейчас походил на жестокого мальчишку, которому подарили на день рождения котенка и тот, вместо того, чтобы заботиться о нем, в тайне от родителей обрезал ему хвост канцелярскими ножницами, а затем закрыл в ящике и время от времени приходил проверять, надеясь все же застать момент его смерти.       «Ужин? Ему самому от себя не противно?»       Она подняла на него взгляд и устало усмехнулась. Благо, еда в его руках не была горячей и не источала аромата, иначе сдержаться было бы крайне сложно.       — Засунь это в свой обиженный жизнью зад, — тихо произнесла Гермиона и прикрыла глаза.       Перед ним была не просто девушка и не просто очередная гриффиндорка, задатки храбрости в которой были еще не так явны и лишь ждали шанса выбраться на свободу. Это была Гермиона Грейнджер. Та, что готова была перегрызть ему глотку еще на третьем курсе. Он был идиотом, если решил, что ее можно взять измором, извести до такой степени, что она будет стоять перед ним на коленях и умолять.       Сырость заполняла это помещение и Малфою казалось, будто он сам пропах ею за эти пару минут, что находился здесь. Хотелось убраться отсюда как можно скорее, но дело было не только в запахе.       Грейнджер лежала на полу. Жалкая. Продрогшая. Ее скулы неестественно выделялись на щеках, и что-то подсказывало Драко, что такой худой ее сделало не только это заточение. Невольно Драко повёл плечами. В одной рубашке здесь, пожалуй, было не слишком тепло. Он закрыл за собой дверь и приблизился к девушке.       — Смотрю, сил поубавилось, а вот спесь еще никуда не делась. Придется терапию продлить, — Драко опустил поднос перед ней с гулким звоном, избежать которого он и не попытался.       Даже не поднялась, когда он подошёл.       — Поднимайся. Резче, — жестко бросил он.       Он подошел ближе — это девушка определила по шагам, хоть и думала, что Малфой просто уйдет, в наказание за грубости оставив ее без еды. Бояться не было смысла. Если бы Драко и пнул ее сейчас ногой, вынуждая встать, то она не удивилась бы и уж точно не расплакалась. Единственное, чего он мог добиться от Грейнджер кроме грубостей — это истерический смех.       Даже не вздрогнула от звона посуды.       «…Сил поубавилось»       Конечно.       Она бы даже вряд ли сумела подняться.       — Будь добр, в следующий раз напиши список того, что я должна делать в твой приход. Вставать на колени, читать молитву... Постараюсь все запомнить.       — О, это неплохая идея. Я возьму на заметку, — он хмыкнул на слова о вставании на колени. — Не хотелось прибегать к таким банальностям, но учитывая то, что делают со своими выигрышами другие победители… Ты ведь понимаешь, о чем я?       Малфой ногой придвинул поднос к её лицу так, что край высокого блюдца коснулся лица девушки и обдал её кожу прохладой изящного фарфора, но она не ощутила его прохлады, ибо сама не была многим теплее. Гермиона молчала, даже когда запах еды стал таким явным. Он видел — Грейнджер сглотнула, но ее молчание заставляло его стиснуть зубы буквально до боли. Склонившись, слизеринец почти легко коснулся спутанных прядей ее волос, а затем с силой потянул на себя, сжимая кудри в кулаке. Приподняв таким образом голову пленницы, он все равно не дождался того, что она поднимется следом, не выдержав боль — та даже не шевельнулась. Резко отпустив локоны, он раздражённо выпрямился. Конечно, Драко видел, что не только голод и сырость помещений превратили ее в эту безжизненную субстанцию. Не Малфой был причиной всей трагедии.       Рональд Уизли запустил этот механизм по уничтожению той, что бегала за ним, как шавка все школьные годы.       «Мерлин, ну и идиотка»       Блондин не признавался себе в том, что девушка, лежащая у его ног, была почти в шаге от наиглупейшей для героини войны смерти, но ему не нравилось то, как скоро она до такого состояния скатилась. Он не успел насладиться. Единственное, за что Гермиона могла бы поблагодарить Малфоя, так это за то, что пока он не прибег к сексуальному насилию, но весь его настрой твердил о том, что еще не время «отчаиваться».       Драко явно не был готов к выигрышу такой диковиной вещички и, право, не знал, как с ней поступать, но ему ничего не стоило быстро найти ей применение. И это отнюдь не делало ее пребывание здесь проще. Но все же, касаться ее так Драко и не планировал. Одна мысль о том, чтобы раздеть Грейнджер, целовать ее, прижимать к себе, выворачивала внутренности наизнанку. «Только если после принять ванну из кислоты»       Малфою удалось пронять пленницу. Ее сердце забилось скорее от осознания последствий, но она не подала вида. Такого удовольствия он не получит.       — Просто поешь. А потом мы решим, как облегчить твою долю.       Есть ей хотелось часа два назад, еще до очередного сна. Проснувшись сейчас, хотелось лишь выбраться или умереть. Учитывая все сложившиеся обстоятельства, второго хотелось чуть больше.       — Я же сказала, что не буду есть. Давно ты плохо понимаешь человеческий язык? — раздраженно выдохнула Грейнджер. Она все так же лежала на боку, поджав под голову согнутую в локте руку, а глаза ее были закрыты.       «Пусть просто проваливает вместе со своей тарелкой»       Сейчас перспектива умереть здесь в одиночестве при скоропостижной случайной погибели слизеринца не казалась такой уж устрашающей.       — Мне плевать, что ты думаешь на этот счет, Грейнджер. Если я сказал жрать, значит, ты будешь это делать! — рявкнул он и снова склонился, чтобы сжать волосы с новой силой и уже яростнее потянуть на себя.       Хотелось хорошенько встряхнуть ее и швырнуть прямо в стену. Да так, чтоб она непременно рассекла голову о каменный выступ. Может, хоть тогда она перестанет быть такой конченной дурой.       Измученная беспокойным сном, холодом, голодом и войной, происходящей в душе, Гермиона даже не сразу ощутила, что Драко схватил ее за волосы, но стоило парню сжать кудри чуть сильнее и сдержаться от того, чтобы не зашипеть от боли, не удалось. Она покорно поднялась, но не для того, чтобы повиноваться воле Малфоя и, собрав последние силы в кулак, выпрямившись, шатенка толкнула ногой тарелку, что есть мочи. Та не отлетела далеко, но удара было достаточно, чтобы она перевернулась, оставив все содержимое на полу.       — А мне плевать, чего хочешь ты. По законам волшебных карт я может и обязана находиться здесь, но точно имею право слать тебя хоть по сто раз на день.       Она подняла на слизеринца остервенелый взгляд. В нем ни единого намека на былую усталость. Казалось, будто Грейнджер готова была вцепиться в него зубами прямо сейчас, словно дикий зверек, оказавшийся в клетке охотника.       — Жри. Свою. Еду. Сам. — чеканя каждое слово, буквально прорычала Гермиона.       Рука Малфоя все еще была сжата в кулак, пусть он и позволил спутанным локонам проскользнуть между пальцами. Парень проследил за всеми нервными манипуляциями гриффиндорки, ничем не выдавая то, как стремительно закипал внутри, но ее невиданная сила воли злила не на шутку. Не желая больше это выслушивать, блондин обхватил пальцами подбородок девушки и сжал с такой силой, что можно было приготовиться слышать хруст ее мелких костей. Верхняя губа Драко снова привычно приподнялась, выражая все отвращение, которое он испытывал, касаясь ее.       — После этого я буду мыть руки минут пятнадцать, но даже это не поможет мне смыть с себя всю твою грязь, Грейнджер. Ты нужна только крысам, которые с удовольствием полакомятся твоим хладным трупом через недельку-другую, а после я разошлю твои кости ебучим гриффиндорцам и поздравлю их с Днём Победы, — прошипел он, смотря прямо в глаза Гермионы, что при таком свете казались ему устрашающим черным омутом.       Она дрожала, молча смотря на него и не верила тому, что слышит.       — А теперь закрой наконец свой рот и…       Малфой дернулся, но не успел увернуться от плевка шатенки. Слюна угодила прямо на его подбородок и слизеринец вмиг ощутил очередной приступ тошноты. Он вытер влагу рукавом рубашки, отворачивая лицо, а она смотрела, ожидая реакции парня и не могла сделать даже шага назад— его хватка, которой он болезненно сковал ее подбородок, не ослабла.       Все.       Парень достаточно резко отпустил ее, но не для того, чтобы отойти. Теперь, даже не пытаясь сдерживать порыв, Драко замахнулся и уже в следующий миг щека Гермионы онемела, а затем загорелась таким огнем, словно ее прижали лицом к раскаленной печке, но она не пискнула, не издала ни единого звука и не заплакала.       «Не дождется…»       В мгновение из ее глаз едва не брызнули слезы и, схватившись ладонью за горящий участок кожи, она сделала два шага влево и едва не опустилась на колени, лишившись сил даже на то, чтобы держаться на ногах, но облокотилась плечом о каменную стену.       Стоило поблагодарить его за то, что благодаря удару ей стало чуть теплее, но сознание кричало ей о том, что таким образом Малфой и вовсе мог избить ее едва ли не до полусмерти. Умирать гриффиндорка не боялась, но задатки инстинкта самосохранения все же у нее имелись. Она не смотрела на Драко, но могла представить, как жутко он усмехался сейчас.       — Можешь не есть. Это ускорит твою смерть, и у меня будет чуть больше времени, чтобы во всей красе представить такой подарок твоим друзьям, Гермиона, — процедил он сквозь зубы. — Но еще пару таких дней и ты будешь выть от беспомощности, и делать только то, что скажу тебе Я.       — Я скорее умру, чем о чем-то тебя попрошу или завою. Выть будешь ты, когда мне однажды удастся выбраться. И, поверь, я тоже сумею этим насладиться, — прорычала Гермиона, переводя на него взгляд.       Ненависть в ней была такой сильной, что в возможности выбраться Грейнджер перестала сомневаться. Стоило сделать все для того, чтобы этот мерзкий урод тоже помучался.       Демонстративно обтерев ладони о брюки, Малфой прыснул от смеха.       — Выбраться? — насмешливо переспросил он и, сунув руки в карманы, лениво сделал несколько шагов по помещению, пнув одну из перевернутых тарелок. — Слишком оптимистично для той, кто мочится в углу подвала моего дома.       Сбежать отсюда было невозможно. Только если она, конечно, не умела разбивать чары силой мысли и могла преодолевать коридоры, за которыми постоянно следили домовики. Одна попытка, и они тут же сообщат хозяину о подозрительной активности в той или иной части поместья, и в случае если Малфой распознает в ней Грейнджер, одним лёгким ударом она не отделается. Она должна была знать, что отсюда не сбежать, и единственный выход — это на тот свет.       Драко направился к двери и, отворив ее, застыл спиной к Гермионе.       — Ты. Никогда. Отсюда. Не выйдешь. — не оборачиваясь, отрезал блондин, а затем перешагнул порог и дверь с громким стуком захлопнулась позади него.